Когда исчезли голуби полностью

Воспоминаний о том, какими радостными были первые несколько лет в лесу; под формированием отрядов явно подразумевалась организация региональных отделений Союза вооруженной борьбы, записи об этом были уверенные, довольные. Наверняка Роланд ездил по всей стране и встречался с ключевыми фигурами каждого отделения. У него была широкая сеть знакомств, где сейчас эти люди, кто они? Партс снова с удивлением заметил, как хорошо обрывистые предложения Роланда ложатся на бумагу, хотя в разговоре они всегда раздражали, в тексте же обретали особую красоту, некую неуклюжую поэтичность.

Восемь убитых. Кто нас слышит? Семеро вчера, сколько завтра? Мы обескровлены и оттого постепенно засыпаем.

И опять упоминание о Сердце — одно слово, нацарапанное в уголке страницы. Сердце разбавило горечь, которую вызвали у лесных братьев слова австрийского радиокомментатора. Комментатор был уверен, что освободительной войны в Эстонии не будет.

Когда свобода наконец придет, они все станут патриотами. Посмотрим, как много новых героев у нас тогда появится. Но сейчас, когда родина в опасности, эти “герои” ползают на коленях или плывут по течению, заглатывают дешевые приманки, лижут сапоги предателям и охотятся по лесам на наших братьев ради права пользоваться спецраспределителями.

Партс решил взбодрить себя бутербродом с килькой пряного посола и направился в кухню. В прихожей он попал ногой в мышеловку, которые повсюду расставляла жена, на полу валялись скомканные носовые платки, часть из них была вытащена из его шкафа. Он отбросил их ногой, но потом передумал и, подхватив тряпкой, выбросил в мусорное ведро. Приготовление бутербродов оказало на него успокаивающее действие: несмотря на поэтичность языка Роланда, вряд ли его так уж интересовала поэзия. Во всяком случае, не настолько, чтобы посвящать ей целые страницы, если к тому нет особой причины. Партс вернулся мыслями к стихотворению о назначении искусства. Оно называлось “Кочан капусты” и было, по мнению Роланда, слишком индивидуалистичным, не отвечало потребностям движения, он считал его бесчестным, недоумевал, с какой целью оно вообще написано, и критиковал заодно всех остальных поэтов страны. Партс помнил эти строчки наизусть:

Эти посредственности, именующие себя поэтами, охотно прислуживаются, а потом протискиваются в ряды советских писателей, в их союзы, где даже с ничтожными способностями можно рассчитывать на кусок хлеба с маслом и хорошую жизнь. Мера моего презрения безгранична, лишь Сердце сдерживает мои руки. Кочан капусты этого недостоин.

Ага! Роланду снова удалось запутать Партса. Кочан капусты — это не стихотворение, а поэт — Каалинпяя. Роланд сомневался в его честности, потому что это был человек, а не потому, что его беспокоил какой-то там пассаж в стихотворении. Если Каалинпяя был впоследствии легализован, то его несложно найти. Он может что-то знать о Сердце. Пожалуй, стоит включить его имя в бумагу для Поркова. Учитывая и без того зыбкие аргументы для запроса, можно упомянуть эту кличку, хуже не будет, но не стоит превращать эту практику в систему. Прежде чем открыть банку с килькой, Партс приготовил себе воды с сахаром. Молоко опять скисло.