Когда мы вышли во двор, я стал поправлять сбившийся костюм. Юдит вымыла руки в ледяной воде дождевой бочки. Мы старались не смотреть друг на друга.
— Как думаешь, твоя соседка позвонит в полицию?
— Моя соседка?
— Она выходила посмотреть на лестницу.
Юдит немного испугалась.
— Не позвонит, она знает мою мать. Я зайду к ней, когда мы пойдем обратно.
— Может, ей заплатить?
— Роланд, она подруга моей матери!
— В такие времена даже подругам надо платить. Сюда приходит много незнакомого народа, и вряд ли твоя мать знает об этом.
— Роланд!
— Заплати!
— Я могу отдать ей свои продовольственные карточки, скажу, что мне они не нужны.
Я схватил мокрую руку Юдит и приложил к своим губам, которые все еще хранили тающую сладость ее губ. Ее кожа пахла осенью, каплями дождя на яблоках. Мне захотелось укусить ее руку, но я сдержался. Запах немца испарился, теперь она пахла моей землей, как все, что рождено на моей земле и в мою землю обратится, моей невестой из моей страны, и я вдруг понял, что должен извиниться за то, что часто обращался с ней так плохо. Звезды проглядывали сквозь тучи и отражались в ее глазах, которые были похожи на выкупавшихся в молоке лесных голубей. Темнота скрыла мое смущение, и я промолчал. Нежность была неподходящим чувством для этого времени и этой страны.
Я положил руки ей на шею и продел палец в крутой завиток волос. Ее шея хранила мягкую податливость мирного времени.
