Времени оставалось всего несколько часов. Взрослые сидели на тюках, сделанных из простыней и наволочек, дети спали на железных кроватях. Или делали вид, что спят. Сна не было в их дыхании, глаза блестели, но тут же закрывались, натыкаясь на чей-то взгляд. Я заметил, что Юдит разглядывает беженцев. Она присела возле какой-то пожилой женщины, и их шепот будоражил меня, как будто они делились какими-то тайнами, хотя вряд ли Юдит рассказывала ей о себе, здесь, среди чужих людей. Потом она перешла к мужчине с больной спиной. Он повесил у плиты свою рубашку, и Юдит стала гусиным пером смазывать ему спину бальзамом с серной кислотой. Запах от процедуры был не самый приятный, заполненная до отказа комната была и без того до предела напряжена, кругом то и дело раздавались тяжелые вздохи, но уверенные движения рук Юдит успокаивали меня. Она находила нужные слова для встревоженных людей, понимала, что в данной ситуации главное — не терять самообладания, особенно в тот момент, когда придется садиться в грузовик. Лучшей кандидатуры для этого нельзя было и придумать. Многие сомневались, когда я сказал, что нашел новую квартиру для приема беженцев и нового человека для работы с ними. Я назвал Юдит Линдой, заверил, что она очень надежная, и умолчал о ее связи с немцами. Я понимал, что как только Юдит включится в эту работу, она будет держать рот на замке. Она стала время от времени сообщать мне кое-какие полезные сведения, и ее мнение о немцах, похоже, начало меняться.
На этот раз ситуация была особенно неспокойной. Речь Хяльмара Мяэ пробудила некую надежду: по его словам, мобилизация — это первый шаг на пути к независимости. Я видел неуверенность на лицах беженцев, желание поверить ему. Безграничное людское доверие не переставало меня удивлять. И отчаяние. И все же день ото дня росло число тех, кто уже не верил в победу Германии и в обещания независимости или хотя бы автономии Эстонии. Никто не желал оставаться и ждать новой расправы, люди были уверены, что большевики вернутся. Священники говорили о возвращении безбожного государства.
В этом году нам предстояло в большом количестве переправлять дезертиров из немецкой армии, они и сейчас уже были среди беженцев, их можно было узнать по гордой осанке. Это были смелые ребята, с горящим взором, готовые идти в бой сразу же, как только баркас пристанет к берегам Финляндии. Я тайно надеялся, что мы сможем создать из них отдельный эстонский батальон, который бы стал ядром новой армии Эстонии, когда немцы начнут отступать. Тогда мы сможем воспользоваться ситуацией, как уже случилось однажды в 1918 году, когда после ухода германских войск мы отбросили назад красных и получили независимость. Капитан Тальпак уже занимался в Финляндии вопросами создания отдельного батальона, я доверял ему и называл его имя, когда парни спрашивали меня о создании эстонской армии. Капитан отказался сотрудничать с немцами, и не он один. Ричард до своего бегства успел написать рекомендацию нашим ребятам, как избежать фронта и получить направление в Ригу на курсы радистов абвера, чтобы вернуться потом в наши ряды. Многие уже прошли обучение и теперь ожидали ухода немцев.
Еще несколько часов — и настанет время действовать. Юдит подошла ко мне и стояла, робко переступая с ноги на ногу. Я подвинулся. Она села рядом, взяла предложенную мной папиросу и прикурила от зажженной мной спички. Вьющийся локон прилип к ее щеке, дрожащие тени ресниц говорили об ее напряжении. Я отметил про себя, что сине-черно-белое эмалевое кольцо снова вернулось на ее левую руку.
— Что будем делать со свиньями? — прошептала она на ухо. Капля слюны брызнула мне на ухо. Я вытер ее. Мне передалось тепло ее тела, но это было немецкое тепло, и мне это не нравилось. — Семья священника не хочет их оставлять.
— Скажем потом, что их украли.
Она кивнула. С каждым днем переправы становились все дороже, цены росли, спекулянты наживались на человеческой беде. Тем, у кого не было денег, приходилось изобретать собственные пути бегства или оставаться. Но и это не все, среди беженцев тоже попадались нечестные игроки. Места на борту было мало, однако некоторые, вроде этого священника, не желали с этим считаться. Многие забивали животных незадолго до отъезда и везли мясо с собой, но этот стоял на том, что за живых свиней получит в Швеции больше.
— Посиди теперь ты на страже, — попросил я, решив увести свиней в подвал разрушенного дома по соседству. Кто-нибудь из наших заберет их потом.
— Кого тут сторожить, я пойду с тобой.
На темной лестнице Юдит положила руку мне на плечо. Я тут же сбросил ее. Она сказала, повысив голос:
— Я знаю, как ты ко мне относишься, но, по-моему, у нас есть дела поважнее.
— Просто ты такая же, как и все остальные.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Обеспечиваешь себе будущее после ухода немцев, — пробурчал я с неуместной в этой ситуации злостью.
— Роланд, я по-прежнему думаю по-эстонски.
Я стал спускаться по лестнице, осторожно держась за перила. Луна не показывалась, ночь была идеальной для переправы.
— Германия не проиграет, — сказала Юдит.
Я презрительно хмыкнул, и она услышала это.
— К тому же я не получаю за это денег, — продолжила она. — В отличие от Александра Креэка и еще бог знает кого. Например, тебя.
— Я делаю это не ради денег, — вспылил я.
Юдит остановилась и засмеялась. Смех ее разносился по лестнице вверх и вниз, сжигал кислород, так что мне стало вдруг нечем дышать. Неужели она и правда думает, что я собираю деньги для себя, чтобы уехать за море? Или она просто дразнит меня, как я дразнил ее из-за немца?
Перила качались, Юдит облокотилась на них, и мне пришлось убрать руку, ступеньки прогибались под тяжестью ее смеха. Этажом ниже открылась и закрылась дверь, кто-то вышел посмотреть в коридор. Я схватил Юдит за плечи и стал трясти. Из открытого рта вырывался дух балтийских баронов, безжизненный смрад, и мне пришлось поднять руку к носу, защищаясь от него, другой рукой я сжал ее локоть так, что нежные косточки внутри затрещали. Она все смеялась, от ее смеха сотрясалось все мое тело, глумясь над моей беспомощностью. Я должен был заставить ее замолчать, но не мог, потому что она стояла так близко и была похожа на крошечную птичку на ладони.
— Ты хочешь, чтобы нас поймали? Ты же понимаешь, что с тобой будет? Ты этого хочешь? Этого ждешь?
Я говорил и одновременно прислушивался к соседям внизу и голосам, доносящимся с улицы. Соседи могут позвонить в полицию, и тогда квартиру надо будет срочно освобождать, а грузовик придет только через несколько часов. Свободной рукой я стал нащупывать “вальтер” и потерял равновесие. Юдит даже не попыталась вырваться. Мы упали на лестничную площадку. Легкое тело Юдит прижалось ко мне, моя рука все еще сжимала ее локоть, приоткрытые губы накрыли рот, грудь выползла из кофты, и в тишине я услышал, как изменился ее запах, став соленым, как морские камни, и язык ее, мокрый, как хвост русалки, плавал в моих устах. Предательское движение тела заставило меня оторвать руку от локтя и перенести ее на бедро. Произошло то, чего не должно было произойти.
