- Ты накосячил, Егор, - это правда. Ты позволил мне войти в свою жизнь. И теперь доказываешь это каждым поцелуем, каждым касанием, каждым взглядом. Не испытывай ты ничего, меня бы не рвало так от жара, меня бы не наполняло это твоё безразличие, меня бы не скручивало от невероятно пышущего страстью льда. Ты ведь холоден. Ты ведь всегда таким был, сколько я тебя знаю.
- Это ты накосячила, - мстит теперь. – Не я только что подругу предал.
О чём…
Егор смотрел, казалось, внутрь меня самой. В самую душу. Своим проникновенным хитрым и осуждающим взглядом. Леденит меня. Оковывает. Закручивает в мрак. В воронку безостановочных сомнений. В тянущую боль внизу живота. В это всё – он повергает меня.
Поцелуй. Егор видел его.
- И не я, - не я предавала Кравец. – Это случайность.
- На эту «случайность», - он сверкнул опасно глазами, - ты ответила.
Сердце гулко стукнуло. Во всём теле. Словно оно сосуд, пустой, без органов, души и чувств. Без мышц. Обтянутая кожей структура. Тельце.
- Тебя не должно это задевать.
Хвалёная гордость Екатерины Скавронской взяла верх. Не знаю, почему именно сейчас, но признавать свою ошибку перед Егором не могла. Это была моя ошибка, да. Подпустить к себе Костю так близко даже после того, как он признался. Подпустить его, зная, каков риск. Ты всё знала, Катя, и сделала по-своему. Неправильно, но в этом и есть твоя особенность.
Ты делаешь так, как хочешь, а не как правильно.
Для тебя не существует понятий «правильности». Кто их устанавливает? Ты думаешь, кому нужна эта манера поведения. Кто оценивает? Кому угождать? Перед кем выслуживаться? И не находишь ответа. Потому что нет таких людей, нет ничего такого, перед чем стоит прогибать спину. Для тебя не существует авторитета по жизни. Ты оцениваешь всё своим взглядом, неопытным, немудрёным и абсолютно юношеским. До мозга костей. И тебя устраивает. Потому что ты готова делать ошибки и отвечать за них. У тебя есть ответственность, суровая, непокорная и непоколебимая. Она решает, чему быть, а чего – миновать.
- Не должно, - Егор не смотрел на меня, уставился куда-то вдаль, на очередных веселящихся людей: Новый год наступил всё-таки.
- Но задевает, - я не угадывала, я знала, что это так. И не важно, что бы сейчас ни сказал этот человек, его ревность теперь проступила, словно написанные лимонным соком слова на белой бумаге.
- Меня задевает курс доллара, моя внешность и мой успех, но никак не твои ухажёры, - лжёшь. Ты лжёшь, Егор. И не смей даже это отрицать. Да ты и не сможешь. Ты же лжец, а лжец не станет говорить правду. Лги мне до конца, чтобы я могла, как следует, это обратить в своё оружие.
- Вот и отлично, - я не отступлю теперь, ты ведь это понимаешь? – Вам среди них не место.
И формальность, и унижение, и собственное достоинство – возможно, я бы не поступила так, если бы ты не старался недавно заставить меня ревновать. Ты пытался меня остудить после тех поцелуев. Я не дура, Егор. Я понимаю, к чему это всё.
- Я не претендовал.
Ты продолжаешь играть по правилам игры, которые устанавливаю я. Что ж, ставки принимаются.
И я повышаю их.
- Что ты за человек, Егор? – обращаюсь специально по имени. Нет никакой сраной игры в снежки. Нет никого из тех людей. Нет свидетелей, нет жителей города, нет пьяных и трезвых – нет никого, кто бы нам помешал. Смотри на меня. Да, вот так. С вопросом, с ожиданием, с сомнением. Я вызываю тебя на дуэль. Не вздумай проиграть мне. – Пытаешься сделать мне, как можно больнее.
- Ты просила не говорить, - он спокоен, чрезмерно рассудителен, ведь я вот-вот сорвусь на истерику. Поэтому он и ведёт себя так. Из двоих должен же кто-то быть в своём уме, - но я тебя предупреждал: не приближайся ко мне. Помнишь?
Я помню это. И не только это. Я помню, что опаснее всех дурочек в лицее. Помню, что опаснее любой вертихвостки рядом с тобой. Так же опасна, как Лена. Чертовски похожа на неё, чертовски соблазнительна и чертовски умна. Ты никогда не отрицал, что я не гожусь ей в подмётки. Это отрицала Аня, говоря, что я не такая яркая, как твоя бывшая. А ты говорил, чтобы я не лезла к тебе. Ты отговаривал, запугивал и отвергал. И что? Сам ввязался в это всё. Сорвался. Ты хотел видеть во мне Лену. Ты скучал по ней. А теперь ты будешь скучать по мне. Ты уже скучаешь по моим губам. Недалеко и до всего человека. Не думаешь? Только я не уверена, что хочу тебя подпускать к себе.
От тебя только проблемы. Только боль. И никакие поцелуи, никакие рваные прелюдии не залечат этого.
Ты чуть не изнасиловал меня. И не жалеешь об этом. Думаешь, я прощу тебе это?
Ты знаешь, что не прощу. До сих пор не простила. Я не простила тебе то, что ты хотел тогда не меня. Ты хотел её. Эту лицемерную шлюху, которая хотела мне нагадить, испортить вечер. Она всеми силами старалась подчеркнуть, насколько я поганая партия. Что ж, можешь быть доволен, я признаю это. Твоя партия – лицемерная шлюха. Неверная, похотливая, меркантильная сволочь, а не я.
Вы стоите друг друга.
- Ты больше не мой практикант, - я говорила до ужаса низким и спокойным голосом, будто мне вкололи приличную дозу морфина.
