Тот только тупо глядел на следователя.
— Так заполыхало все в один миг, — громко сказал последний свидетель, красивый, высокий, чернобровый. Он единственный не выглядел ни пьяным, ни опустившимся. Калашеев повернулся на голос.
— Спиридонов! А вас кто-нибудь спрашивал?
— Не спрашивал, так спросите. Чего тянуть?
— Чего тянуть? Действительно, чего вы утянули крышу?
— Крышу… за крышей мы вчера приходили, — пробормотал, придя в себя, Авдотьин. — Листы железные, они ж денег стоят…
— Труп вы видели?
— Ох, боже упаси. Мы не искали. Листы сверху стянули и все.
— Все вместе были? Друг друга из виду не теряли?
Авдотьин покачал головой.
— Вместе, листы тяжелые. Все тащили.
— Надо было им сразу приехать, — шепнул старлей Данилову. — Я бы и вчера отпросился.
— Э, Леш, ты же помнишь, двадцать седьмое вчера было. Народ перепился, в Мировичах вообще автолавку сожгли. В Приокске буянили, городские патрули не справлялись.
— В Мировичах? — ахнул участковый. — Вот гады, туда же только та автолавка и ездит…
— Ребята, — поднял голову Калашеев, — ладно вам. Алексей, сводку потом посмотришь. Ничего страшного по твоему участку, только этот пожар. Это по соседству муж жену зарезал и прочее. Ну, что будем делать? Те два бревна раскидаем?
— Кошка спрячется под твоими бревнами, — фыркнул Данилов. — Взрослый покойник не уместится. Рука-нога торчать будет.
— А нам идти можно? — спросил свидетель Спиридонов. Калашеев властно сказал:
— Я вас не отпускал. Подождете.
— Ну хотя б нам, това-а-рищ милицинер, — глубоким контральто протянула рыжеволосая девица с ярко подсиненными глазами. — Мы же с Настей ничего не знаем…
— Я сказал, подождите! — ледяным голосом повторил Калашеев. — Вадим Николаич, поднимем бревна? Вчетвером?
Молчавший до сих пор следователь кивнул.
— Попробуем…
— Может быть, пепел вначале разровнять? — спросил Иванченко. — Можно грабли попросить принести.
— Грабли! — возопил уязвленный в лучших чувствах судмедэксперт. — Граблями вы мне так кости изуродуете, что причину смерти не определишь!
— Ты сначала найди те кости, — Калашеев нагнулся и поднял потемневший от огня железный кол, подняв облачко серого пепла. — Попробую этой хреновиной…
Он сделал шаг, намереваясь воспользоваться ломом, как рычагом, но его остановили два одновременно прозвучавших крика:
— Максим, погоди!
— Стойте, капитан!
Старлей и Самойленко переглянулись.
— Вы тоже об этом подумали? — спросил следователь.
— Да, — кивнул старлей. — Орудие убийства. Максим, — добавил он, понизив голос. — А если они поссорились, подрались. Думали, что огонь скроет все следы. На другой день увидели, что рана настолько серьезна, что пожар не помог, и убрали труп?
— Черт, — Калашеев опустил кол. — Мне самому надо было догадаться…
— Вы просто не успели, — утешающим тоном заметил следователь. — Отложите лом, потом экспертиза проверит наличие эпителия, крови и прочего. А теперь давайте-ка для очистки совести…
Одно из бревен с трудом подняли Самойленко и Калашеев. Второе пытался толкать ногой судмедэксперт, бормоча что-то о вреде моциона лично для себя. Старлей быстро отошел к пруду и вытащил из воды жердь. Когда он вернулся к опергруппе, за ним потянулись жители Богородицкого. Суровые взгляды участкового не могли удержать любопытных от желания увидеть все поближе.
— От мостков осталась, это ж недавно еще колхозный пруд был. Дайте-ка пошурую… — пробормотал участковый.
Он просунул жердь под бревно и сделал движение, другое. Вдруг на серую полянку пепла выкатился темный округлый предмет, величиной с человеческую голову.
— Черепушечка, прости господи, — зашамкала стоявшая ближе всех старуха. Подслеповатый дед Михеич с готовностью снял кепку и перекрестился.
Участковый быстро повернулся к жителям деревни и замахал руками.
— Граждане, граждане! Имейте совесть! Не препятствуйте следственно-оперативным мероприятиям! — и, сбавив тон, добавил: — Ну, бабушки, ну не любопытствуйте так. Похоронами покойника озабочены? Не надо, он на ваши не придет.
Старушки нехотя отошли на пару шагов. Участковый вернулся к группе. Сбившиеся в круг оперативники разглядывали нечто, напоминавшее подкопченный на огне чугунок.
— Шшшто это? — прошипел, как гусь, Самойленко.
— Каска, — не к месту счастливым голосом сказал оперуполномоченный. Он поднял каску и покрутил ее на пальце. — С виду вроде немецкая полицейская, будь у меня книга, я бы точно сказал. В детстве увлекался историей Великой Отечественной, эх, мне бы тогда такую… Наши покруглее были и без торчащих полей, так что это немецкая каска.
— Вижу, что не кастрюля! — завопил Самойленко. — Голова где?
— Голова? — переспросил Калашеев, попробовал нацепить каску на собственную макушку. Шлем съехал ему на самые брови. — Видно, где-то в подмосковных болотах или в братской могиле. А здоровый немчура был. Как я в детстве мечтал о таком трофее…
— Неужели ты, Макс, о фашистской каске мечтал? — удивился Данилов.
— Нет, мечтал я о советской. Но от этой бы тоже не отказался.
— Да не немца голова, — чуть ли не с отчаянием проговорил следователь. — Голова нашего пропавшего где?
