Катя не стала рассказывать дочери, почему не хочет заводить дома домашних питомцев. Никаких. В детстве у них в доме всегда жили коты. На даче так и вовсе три штуки. Один слепой, другой хромой, третий нормальный, но злой. Все коты были найденышами – их приносила в дом младшая Катина сестра Аня. Они буквально попадались ей под руки или под ноги. Многих вылечивали и пристраивали в «добрые руки». Но с некоторыми Аня ни за что не хотела расставаться. Так в их квартире появился Лорик, позже переименованный в Лелика, поскольку маленькая Анечка не выговаривала «эр». Лелик был уже подрощенным котом и считал свою маленькую спасительницу кем-то вроде котенка, поэтому терпеливо сносил все игры в дочки-матери, когда Анечка устраивала Лелику тугое пеленание в одеяло. И покорно жевал морковку, виноградину и конфеты – все то, чем Анечка его кормила во время игры в чаепитие. Стерпел бедный Лелик, даже когда девочка решила сделать его красивым и обрезала детскими ножницами усы. Причем с одной стороны. Мама Анечки и Кати увидела, что у домашнего питомца что-то не так с внешностью, и дочку отругала, конечно. Девочка, чувствуя себя виноватой перед Леликом и признавая, что стрижка не сделала его краше, решила все исправить. Она замотала Лелика в одеяло и попробовала вытянуть усы с другой стороны. У нее была мягкая игрушка, тоже кот, у которого усы тянулись в обе стороны. Вот тогда Катя, спасая Лелика от сестры и выравнивания усов, поклялась себе, что никогда никого не заведет в собственном доме.
Я давно зареклась ездить в места, в которых провела детство, слишком знакомые, не меняющиеся десятилетиями. Точнее, нет, они меняются, конечно, – новые дома, дороги, магазины-рестораны, отели. Но менталитет людей не изменится никогда.
Черное море. Города, куда во времена моего детства было невозможно достать путевку. Ее все ласково называли «путевочкой» – и те, кто выписывал, и те, кто становился счастливым обладателем. Моя мама «выбивала» эти путевки, пользуясь квотами для жителей Севера. Детям работников буровых, строителям и всем тем, кто отправлялся за лучшей жизнью и северными надбавками, полагались «путевочки». Но на всех, конечно, не хватало. Надо было договариваться, «давать сверху» и включать связи. Бабушка, у которой я проводила все летние месяцы, а иногда захватывала май и октябрь, умерла, когда я училась в пятом классе. Зимой. Это я помню точно. Мама тогда уехала, не сказав куда. И про смерть бабушки я узнала от соседки, под присмотром которой, весьма условным, меня оставила мама. Я плакала по ночам, гадая, когда у меня закончатся слезы. Но смерть бабушки осознала много позже. Не после известия соседки и не в тот момент, когда вернулась мама – поседевшая, уставшая, чужая, пахнувшая по-другому. Резкая, отстраненная. Она с головой кинулась в работу, забыв про меня. Думаю, так она спасалась от боли. То, что бабушки больше нет и я никогда не смогу к ней уехать, по-настоящему поняла в мае, когда мама положила на стол «путевочку». С пятого класса я ездила в лагеря на море – на две смены, на три. Казалось, я навсегда останусь жить в пионерском лагере. Мама заранее не говорила, на какой срок меня отправляет, поэтому я, как и все, в конце смены собирала чемодан и строилась перед главным корпусом «для отправки». Вызывали всех по фамилиями, отмечая в списке. Только меня не вызывали.
– А я?
– Тебя нет, – отвечала старшая пионервожатая, пожимая плечами.
– Может, забыли? – уточняла я.
– Нет, не могли. Сейчас… – Она рылась в списках. – Ты на вторую смену остаешься.
Я была не просто «дедом» лагеря – детские лагеря от армии мало чем отличаются, – а старожилом. Мне даже многие завидовали – целых два месяца на море, а не две недели. И все можно – хоть на кухню иди в любое время, хоть плавай куда хочешь и сколько хочешь. Да, все так и было. К третьей смене я становилась кем-то вроде младшей пионервожатой. Раздавала с большого подноса на полдник булки или ватрушки. Могла взять себе две и чай налить на кухне, если заканчивался в общественном чайнике. Меня действительно отпускали плавать не в квадрате буйков на мелкоте, а доплывать до дальних буйков. Или уходить на дикий пляж вместе с вожатыми, где буйков не существовало. Вожатые пили вино, плавали голыми, я же просто плавала сколько хотела. Если бы утонула, никто бы и не заметил. Разве что повариха баба Таня, которой я помогала выкладывать котлеты на тарелки при раздаче, могла забеспокоиться, что я пропала. Повариха шмякала ложку пюре, я вилкой тыкала котлету и пристраивала на тарелку. Вдвоем мы быстрее управлялись. За помощь баба Таня шмякала мне две ложки пюре и лично выкладывала две котлетины. Но есть я не могла. Еда, переваренная, пережаренная, однообразная, утвержденная раз и навсегда кем-то, кто явно ненавидел детей и не желал им здоровья, в меня уже не лезла. В понедельник на обед – пюре, во вторник – макароны. И никак иначе. Не неделями, а месяцами, годами. Жаркое в среду, курица в пятницу. Ни разу не было, чтобы наоборот.
