Фесс молчит. Слишком много красок, слишком много запахов. За невысокой грядой, где высятся развалины замка, начинается спуск к морю. Там деревень уже куда меньше — шалят пираты, варварийские многовесельные галеры бесшумными тенями возникают на рассвете, безжалостные воины в тюрбанах с кривыми мечами сходят на берег, жгут, грабят, угоняют в рабство. Рыбацкие селения приходят в упадок, люди уходят дальше в прибрежные горы и рыба становится роскошью.
— А, синьор? Раздумываете? Зря, заходите, не пожалеете! Мои раки, в семи маслах и с семью злаками жареные, до самого Мессeна знамениты! Говорю, синьор, сам герцог Орсино их едал, едал да нахваливал! А синьорине, прекрасной, как горное утро, понравятся наши щербеты, всех вкусов, всех оттенков! Сам господин маэстро Гольдони начаровывал, а заклятия господина маэстро Гольдони — то всякий знает! — сбоя не дают!
Слишком много всего. Зрение, слух, обоняние, осязание ещё не привыкли. Их сбивает с толку богатство, яркость, многообразие.
Фесс молчит, но Аэсоннэ уже приняла решение и тянет его за полу плаща. На румяном лице трактирщика расцветает довольная улыбка. Он торопливо вытирает руки об оранжевый фартук, накинутый поверх просторной белой рубахи и сероватых холщовых порток чуть ниже колена и склоняется перед гостями, даже шаркнув ногою в сандалии по лёгкой дорожной пыли.
Они сидят в прохладе, в тени, на веранде, обращённой к площади, но прикрытой с трёх сторон живыми изгородями из вьющегося плюща.
Из храма торопливо выходит священник в коричневой рясе и белым крестом на груди, озабоченно глядит в их сторону, качает головой.
Аэсоннэ ослепительно улыбается ему, демонстрируя все тридцать два белейших зуба. Священник вздрагивает, торопливо осеняет себя знамением, отворачивается, и рысью пылит прочь, что-то бормоча про себя.
— Маэстро Гольдони, — говорит драконица. — Он-то нам и нужен. Очень надеюсь, что он… окажется достаточно разумен и сговорчив.
— Похоже, — Фесс разлепляет губы с известным трудом, — он помогает местным…
— Как я уже сказала, он оказался достаточно хитёр, чтобы получить от дракона всё, чего хотелось безо всякой драки. Очевидно, он и достаточно рассудителен, чтобы понимать, как важно магу его калибра поддерживать хорошие отношения с окрестными деревнями.
— Однако, — медленно говорит Фесс, — на кладбище всё равно надо будет зайти.
— Разумеется! — энергично кивает Аэ. — Костяные драконы — было бы идеально, но сейчас нам сгодятся и гончие.
— Сердце дракона есть сердце дракона, — откликается некромант. — Сгодится. Даже если его нет. Пустота всё равно хранит отпечаток…
— А вот и раки! — возникает у их столика радостный трактирщик. Зовут его, понятное дело, Фабьо, траттория названа его именем. — И вино. Моё собственное. Позапрошлого года, его сам герцог Орсино счёл достойным своих погребов!
Из пузатой бутылки льётся в стаканы зелёного стекла густая рубиновая жидкость. Солнечные блики дрожат на её поверхности, играют и манят.
— Первый бокал новому гостю — за счёт заведения! — торжественно провозглашает Фабьо. — Вам понравится, синьор. Не заметите, как всю бутылку приговорите и с собой ещё прикупите. Очень советую прикупить именно позапрошлый год, его не так много осталось, в Мессене ещё и дороже перепродадите!
Он крутится рядом, дородный и радушный Фабьо, утирает пот со лба оранжевым передником, явно напрашиваясь на разговор.
— А скажите, любезнейший Фабьо, — потягиваясь с ленивой грацией, благосклонно глядит на него Аэсоннэ, — всё ли у вас покойно последнее время в округе? На погосте, я имею в виду?
— На погосте? — озадаченный Фабьо сдвигает красный колпак, обстоятельно чешет затылок. Лысина его блестит от пота. — Благодарение господу и его светлости герцогу Орсино, всё благополучно. Разбойников его светлость повывели уж лет пять тому как. Ужас был, синьорина, ужасный ужас — поверите ли, виселицы вдоль всех дорог стояли. Казнили грабителей без суда и следствия, кто попадётся с краденным, или в шайке, или бродяжничающим — на шибеницу его, и вся недолга.
— Крут его светлость, — заметил Фесс. Он по-прежнему всякий раз удивлялся, что губы его способны производить по-настоящему слышимые другими звуки.
— А его светлости и нельзя без строгости! — подхватил Фабьо, — забалует иначе лихой народишко, трудиться не станет, подати решит не платить, а жить разбоем! Ничего, бог даст, и пиратов его светлость изведёт, большой флот уже в Мессене строится…
— А где ж хоронили этих разбойников? — с самым невинным видом поинтересовалась Аэсоннэ. Фабьо аж закатил глаза.
