- Он-то мне и сказал, что тебя отвезли в госпиталь города Хмельницкий.
- Подожди, мам, а Саша? Я просил его позвонить тебе и сказать, что меня в Киев увезли.
- Никто мне не звонил!
- Как не звонили? Блин, а я ниоткуда не мог позвонить тебе! Вот Саша... блин...
- А я вот тебе звонила. Трубку взяла какая-то женщина и в грубой форме сказала, чтоб я больше не звонила сюда! Где твой номер?
- Чёрт возьми. Это я одной девушке дал карточку, ну, позвонить ей надо было, вот она с ней и уехала.
- А мать названивает ему, да?
- Ну, мама...
- Так, ешь, давай! И курочку бери!
- Мам, ну а дальше что? Что в госпитале было?
- А, ну да! Мама ж у тебя не зря в облгосадминистрации работает. Я написала в тот же день письмо в Министерство Обороны и в госпиталь почти сразу выехала проверяющая комиссия.
- Ну, мама, зачем? Там на меня теперь косо смотрят!
- Да мне всё равно! Взбучку я им устроила хорошую. Мне никто не хотел говорить, где ты. Я перевернула весь Хмельницкий и мне сказали, что ты в Киеве, где-то в психиатрии. На работе, во время обеда, я нашла все адреса психбольниц в городе Киеве. Обзвонила. И хоть почти никто не хотел говорить мне, лежит ли у них рядовой Лавренёв, ведь это та информация, что не должна разглашаться, но я постаралась - и вот я здесь. Санитары у вас, конечно, звери! Меня вовсе пускать не хотели! Сказали, что встречи возможны только с 8 утра и до половины 11-ого. Ну а я разве виновата, что поезд из Днепропетровска прибыл в 6:15. Вот я и прождала тебя на морозе.
- Вот это да! Санитары здесь действительно сумасшедшие! - выдохнул я, уплетая привезенную из родного дома вкусную еду.
- Дима, ты не волнуйся! Я уже написала письмо в Министерство Обороны и скоро сюда приедет комиссия.
- Мам, зачем? Меня обещали и так комиссовать.
- Так комиссуют наверняка!
- Кстати, а где дядя Толя?
- Дома остался, с Андрюшей. А он, между прочим, написал тебе письмо. Вот оно!
Я взял в руки чистый конверт, на котором было разными ручками написано от Андрея. 29-30 ноября 2008 года.
- Он ещё в конце ноября написал?
- Да. Доставал меня по вечерам. Всё расспрашивал, как ты.
Я вгляделся в письмо. Писал он высокомерно, с нотациями в каждом слове. Странно было от братика читать это письмо, но факт написания этого письма меня уже радовал.
Письмо было такого содержания:
"Трагедия не что иное, как обучение тех, кто по-иному уже научиться не мог...
Жизнь каждого человека складывается так, чтобы он осознавал ошибки своего прошлого, исправлял их на будущее, развивался, обучался и устаивался в Добре. Когда, из-за страха, либо из-за своих убеждений, человек не внимает урока Жизни, ему преподаётся новый урок, цена которому гораздо выше прежнего..."
Особенно впечатлило одна из последних строчек письма:
"Вспомни, осознай это, и не пройдёт и два по семь, как вернёшься домой. Ведь всё материальное укоренено в духовном".
Что он хотел этим сказать? Два по семь - что это? Две недели? Почему такими загадками? В общем, от странного человека иного ожидать и не стоит. Но я его всё равно люблю! Мой братишка...
Через полчаса мама крепко обняла меня и, оставив еды и журналов, ушла на вокзал, возвращаться в Днепропетровск. Так не хотелось её отпускать...
Радостный оттого, что увидел в чужом месте родного человека, я отправился по коридору назад. Думаю, именно в таких умонастроениях, человек способен летать. По дороге мне повстречался Ярослав Владимирович, который торопливо закрывал свой кабинет.
- О! Лавренёв, ты ещё жив? - ухмыльнулся он.
- Как видите! - буркнул я вслед, скрываясь за плотными дверями без ручек.
- Ну, это ненадолго!
Ни что не могло огорчить меня в те минуты, даже предательство друзей Саши и Лёши, и угрозы майора Стовбургена.
Придя во вторую палату, я угостил друзей вкусной едой и рассказал о долгожданной встрече с мамой. Кушая мандаринки и печенье из моего пакета, они, конечно, говорили то, что я хотел слышать.
