Когда мы были чужие полностью

На платье ушло довольно много времени, я даже не стала отвлекаться на ланч, а просто съела тосты, которые в полдень как обычно подала Симона. Мягкая, тончайшая шерсть легко поддавалась игле, она послушно ложилась складками, загибалась, подворачивалась, и на сей раз мне было жаль, что приходится торопиться — уже совсем скоро зеленое платье окажется в коробке и его доставят в чужие руки. Я вдруг почувствовала себя жалким убожеством в своей скучной серой блузе. Даже Якоб смотрел на меня сегодня другими глазами.

Часы пробили семь. Я подняла голову и увидела, что мадам Элен с Симоной стоят рядом и улыбаются. Удивительно, подумала я: мадам — улыбается. Она взяла у Симоны длинную коробку и протянула мне.

— А адрес? — спросила я. Она всегда писала мелком адрес на коробках с одеждой.

— Оно ваше, Ирма, — сказала мадам.

Я была потрясена.

— Мое? Это прекрасное платье — мое?

— Да, чтобы вы были красивы и не так печальны, — твердо сказала она.

Я вскочила со стула и принялась благодарить ее, но мадам подняла руку и остановила меня.

— Вы хорошо работаете, Ирма. Вы нравитесь моим заказчицам. А теперь забирайте платье и идите домой. Идите-идите. Я не любительница бурных сцен. Merci вполне достаточно. Вам к лицу это платье, носите его с удовольствием и не унывайте больше.

— Твое? — выдохнула Молли, когда я открыла коробку. — Да ты можешь продать его за сорок долларов, потом ссудить их и заработать на этом, погоди-ка… — она торопливо стала подсчитывать проценты, потом посмотрела на меня, и в глазах ее появилось странное выражение, точно она прежде никогда меня толком не видела.

— А знаешь, этот зеленый очень тебе идет. У тебя аж глаза светятся. — Она отшвырнула карандаш. — Ирма, тебе надо развеяться. Слушай, надень его в воскресенье. Мне нужно встретиться с одними поляками, так я надену свое голубое — и мы пойдем прогуляться.

Опьяненная успехом зеленого платья, я согласилась. Воскресенье, вопреки сезону, выдалось на редкость теплое, легкий южный ветер, развевавший мне юбку, был точно весенний лазутчик, пробравшийся в стан зимы. Мы пошли в западную часть города, к новостройкам, и мой зеленый ничем не уступал яркому, как павлиний глаз, голубому. Накануне вечером мы обе вымыли волосы, тщательно расчесали их и закололи красивыми гребнями. Я испытывала восхитительное чувство от прикосновения нежной, как у ягненка, шерсти, она ласково облегала грудь и стягивала талию, а юбка тихонько шелестела и струилась при ходьбе.

Мы оказались на улице, сплошь застроенной тавернами.

— Виски — вот их проклятье, — пробормотала Молли. — Чем упиваться до смерти, лучше бы дома себе покупали.

— На твои ссуды? — невинно осведомилась я.

Молли рассмеялась и взяла меня под руку.

— Давай-ка, Ирма, устроим им маленькое представление.

Мужчины, лениво подпиравшие стены таверн, следили за нами хищными глазами — так кошки смотрят на птиц. Их взгляды раздевали меня, ощупывали и обжигали. Молли хохотала, сверкая белыми зубками. Вот оно как, любая улица — сцена, каждый взгляд исполнен горячего вожделения, и все это — игра, доставляющая удовольствие? В Опи мы никогда так не гуляли. Потому что я была простушка, бедная и не такая хорошенькая, как дочки пекаря? Потому что у меня была поношенная одежда? А теперь, в своем зеленом платье, я ничем не хуже дочек пекаря, по крайней мере, в глазах посетителей таверн. Но когда их восхищенный свист стал раздаваться все громче, я вдруг ощутила, что платье — тонюсенькая броня, и поскорее увела Молли на тротуар.

— Честное слово, Ирма, иногда ты ведешь себя, как монашка, — шепнула она и высвободила руку. — Разве не весело чуть-чуть раззадорить всех этих мужиков? Выше подбородок, девочка. Они ничего тебе не сделают, если ты будешь идти быстрым шагом. Это как с котенкои играть — помахал бумажкой перед носом, а потом убрал ее. Ну, все, все. Смотри, какой день чудесный. Мы просто гуляем, расслабься, ради бога.

Я старалась. Мой наряд совершенно приличный и даже скромный, уговаривала я себя. Мадам позаботилась об этом. И вскоре, идя бок о бок с улыбающейся Молли, я действительно расслабилась. Мне помогло платье — мягкое, ласковое солнце так весело наполняло его светом, что сердце радовалось. Наши тени изящно скользили по стенам домов. Если бы Дзия увидела, как все на меня смотрят, на меня, Ирму Витале из Опи, она была бы довольна. И я гордо вскинула голову, несмотря на свой шрам, высокий нос и заурядные каштановые волосы.

Молли ускорила шаг. Потом схватила меня за руку.

— Плевать на мужчин. Ты погляди, сколько новых домов, каждый день сюда переезжают новые семьи, там селятся евреи, а там дальше — поляки. Пару лет назад здесь было чистое поле. Вон, смотри, три пансиона в ряд. Гавестон следовало бы купить один из них.

Теперь мужчины лишь украдкой поглядывали в нашу сторону, опасаясь своих жен: мы ушли из района с тавернами. Девочки дергали нас за юбки, чтобы пощупать ткань, и Молли насмешливо-сердито фыркала:

— Замарашки мелкие!

Но это тоже была своего рода игра. Мы уворачивались от цепких грязных пальчиков, а они весело хихикали над нами.