Мы устроились на скамейке. Она заговорила про Чикаго. Здесь, помимо работы в аптеке Витторио, абортов и родов, она много занималась самообразованием: читала, ходила на лекции.
— А кого вы лечите?
— Всех, кто во мне нуждается, — просто ответила синьора. — Ирма, вы же видели, как живут бедняки и иммигранты. Лачуги, построенные из деревянного хлама, иногда — оставшегося от Великого пожара. На весь доходный дом один туалет. Грязная вода, крысы, летом удушающая жара, зимой холод. Жуткая теснота, все в одной куче, а еще и новые приезжают каждый день. Цветные с Юга, белые бедняки… поляки, евреи, словаки, венгры, шведы — такой скученности и мерзости ни в одном деревенском доме не найти.
Мы снова потихоньку двинулись дальше, и синьора, позабыв обо всем на свете, говорила так горячо, что какая-то пара даже разделилась, чтобы дать нам пройти.
Да, я знала, что такие районы есть в Чикаго. Были они и в Кливленде. Но наш пансион расположен «в приличном месте», как любила повторять миссис Гавестон, а ателье мадам Элен и вовсе в фешенебельном квартале. В последнее же время я особенно избегала бедных райнов, чтобы случайно не столкнуться с
— Ирма, каждую пятницу, вечером, я веду прием у себя дома. Нечто вроде амбулатории. Люди платят, сколько могут. Если они боятся больниц или у них совсем нет денег, то приходят ко мне. Витторио говорит, что один человек не в силах излечить весь Чикаго, но я делаю, что могу. — Она взяла меня за руку. — Ирма, у вас должны быть хорошие, чуткие руки, раз вы шьете изысканные платья. — Мы стояли в тени раскидистого клена. Глаза ее сверкали. — Поможете мне в амбулатории? Витторио иногда приходит, но его жена не одобряет, что он «тратит время попусту», так она это называет. Хотя бы до конца этого месяца, то есть три пятницы. Тогда аборт — бесплатно.
— Но я же ничего не смыслю в медицине. Я ведь не сиделка. Я просто…
— Просто умная любознательная девушка. И я уверена, к тому же неравнодушная к чужим страданиям. Вы могли бы помочь мне делать перевязки, промывания. Вы умеете писать?
— Пока довольно медленно, но я хожу на уроки английского.
Мы почти дошли до пансиона.
— Значит, вы могли бы вести записи. Скажите, дома, когда волки нападали на стадо, что вы делали с покалеченными овцами? Оставляли их истекать кровью?
— Мы их выхаживали. Но это были овцы!
— Так что же? А тут люди, мучающиеся от боли. Вы сидели со своей больной матерью, сами мне сказали. Помогали тетке.
— Но то была моя родная семья.
— Да, это правда, а здесь чьи-то другие семьи. Приходите в пятницу, просто посмотреть. Можете вы хотя бы подумать об этом?
Я обещала подумать. Она напомнила мне, что надо пораньше лечь спать, пить побольше теплой жидкости и неделю не надевать корсет. После чего попрощалась и быстро пошла по улице, а я смотрела ей вслед: непокорные темные волосы, широкие плечи, прямая гордая спина. Тут из-за угла вышел хозяин конюшни, ведя в поводу несколько лошадей, и я потеряла ее из виду.
Молли принесла мне в комнату чашку бульона.
— Агнес, служанка из соседнего дома, на прошлой неделе пошла к той, за десять долларов, — шепотом сообщила она. — Она потеряла много крови и свалилась в обморок на глазах хозяйки, а та, конечно, пристала с расспросами. Агнес, дурочка, все ей и выложила. Ну, в итоге ей отказали от места и не дали рекомендации. Я за тебя весь день тряслась.
— Все прошло хорошо, Молли. Она была очень внимательна. И до дому меня проводила.
— Очень было больно?
— Ну, да.
Я отвернулась в сторону.
— Не хочешь говорить об этом?
— Нет. Расскажи лучше про свой календарь.
Я прихлебывала бульон, а Молли рассказывала, что дала заем братьям из Швейцарии, которые между собой говорят на пяти языках. А еще она хочет начать продавать иммигрантам всякие кухонные принадлежности. Она болтала без умолку, и я перестала вслушиваться, а просто вдыхала легкий вечерний ветерок, залетавший в открытое окно, и словно уплывала куда-то вдаль.
— Ладно, ты устала. Отдохни, потом ужинать будем, — донесся до меня голос Молли.
— Да, я спущусь вниз попозже, — но она уже закрыла за собой дверь.
В тишине спазмы стали более явными, они набегали, как волны: накатит и отпустит. Перед глазами проплыли инструменты — кюретка, зажимы, расширители. Я представила себе, как в пятницу вечером квартиру синьоры Д'Анжело заполняют иммигранты, родители с детьми, и те, чьи семьи остались далеко. Мне послышались стоны и крики, подобные тем, что издают раненые овцы. На ужин я не пошла, а весь вечер пролежала в кровати, думая о своих близких и о том, что они сказали бы, узнай, что я сделала и почему.
С утра спазмов уже не было, но Симона с мадам Элен сочли, что я очень бледная, а Якоб склонился над платьем для дочери банкира, которое я подшивала, и встревоженно спросил:
— Вы в порядке, моя милая? Знаю, знаю, вы всегда говорите «да», но все же…
— Я в порядке, Якоб. Как поживают ваши сестры?
— Все хорошо, велели вам кланяться. Они продают свое рукоделие на Стейт-стрит, возле огромного нового магазина. Смотрите, мадам, какая работа.
