— Ну-у, да ты образованный человек! И куда же теперь?
— В Казахстан.
— Ого, далековато!
— А ты?
— В Москву! Я, собственно, из Пскова. Да только всех моих в этой суматохе разбросало кого куда. Итак, Москва, и назад ни шагу.
— Родные там?
— Пока нет.
— Как это — пока? Собираешься раздобыть?
— Ты угадал. А именно: хочу жениться.
— Жениться? Там что, невесты табунами ходят?
— Нет, не так все это просто. Долго рассказывать. Ну, представь: новогодний подарок, теплые варежки и заодно сердечный привет. Несколько строк в благодарность по совету политрука. Потом письмо подлиннее, а там еще одно, ее фотография, и вот чувствуешь себя счастливым, потому что в перерывах между боями, как писали корреспонденты, твоя мечта была с тобой…
— Да ты романтик!
— Нет, я командир батареи. А ты-то женат?
— Я-то? Нет, — ответил я после некоторого раздумья.
— Я всегда завидовал женатым. В моем понимании только они полноправные граждане, особенно если у них есть дети, а наш брат холостяк — так, что-то вроде резервного состава, запасная команда, ничем не связанные и безответственные. Не находишь?
Я засмеялся.
— Выходит, ты женишься по убеждению?
— Я женюсь из любопытства. О супружеской жизни говорят по-разному, хотелось бы самому испытать, что это такое… Нет, конечно, я женюсь по другим причинам. Закаленным бойцам не к лицу рассуждать о таких вещах, как любовь и так далее, ты как считаешь?
— Значит, все-таки романтик?
— Ладно, пусть так. Впрочем, что это мы здесь топчемся как бесприютные, — хлопнул меня по плечу веселый артиллерист. — Идем ко мне в купе, у меня есть кое-что с собой, надо отметить знакомство. Да, кстати: Грохотов, Петр. С кем имею честь?..
Поговорили о войне. Перебрали сослуживцев, не найдется ли общих знакомых. Вспомнили довоенное время… Потом мы опять стояли в коридоре у окна, восхищались природой, видели оставленные войной следы: стволы деревьев без сучьев со снесенными обстрелом верхушками, глубокие воронки от бомб поблизости от железнодорожных путей, разбитые станции. Кое-где в пристанционных поселках работали на стройках военнопленные, они сооружали одинаковые двухэтажные дома со сводчатыми окнами. Фрицы были в своей военной форме, изношенной, перепачканной известкой и цементной пылью, но на их лицах не было и намека на голодное истощение, движения были уверенны и проворны.
— Стараются, — сказал романтически настроенный командир батареи, — знают: чем скорее выполнят задание, тем раньше поедут по домам. Но моя бы воля, я заставил бы их восстановить все, что было у нас до войны, абсолютно все!
Потом мы сидели у меня в купе, уничтожая мои запасы, и толковали до глубокой ночи. Дружеские отношения между сверстниками, а уж подавно фронтовиками, завязываются быстро. А когда подошло время ложиться спать, Петр Грохотов на прощание сказал:
— Слушай, Антон, ты обязательно должен быть на моей свадьбе!
— Я? На твоей свадьбе?
— Ну да, само собой. Ты же единственный фронтовик, которого я могу пригласить. Как же мне без фронтового друга? Это никуда не годится.
— Да ты что?! Это совершенно невозможно. Когда свадьба? Мне же надо дальше ехать.
— Свадьбу мы завтра же отпразднуем. В крайнем случае — послезавтра. На наш фронтовой солдатский манер, чего тянуть волынку.
Мне пришлось поразмыслить. Два дня в Москве. Это мне улыбалось, более того — это было моей тайной мечтой.
— Знаешь, я бы с радостью… Но в Москве мне негде приткнуться.
— Ерунда, явишься со мной к моей невесте. Юлька мировой парень, все будет в порядке.
— Нет, это не пойдет.
— Очень даже пойдет.
— Сначала все-таки попытаю счастья в гостинице, — решил я, и мы оба в прекрасном настроении отправились на боковую.
Москва под темными низкими тучами, исходящими мелким монотонным дождем, выглядела негостеприимно. На трамвайных остановках, защищаясь от дождя развернутыми газетами, зонтиков почти не было видно, стояли озябшие люди.
Фонтаны воды выстреливали из-под колес троллейбусов и автомашин, попадавших в выбоины на видавшей виды мостовой. Но зато в метро все было по-другому. Московское метро! Оно было настоящим чудом, сказкой, ставшей былью! Здесь было сухо, светло и тепло; повсюду, от мраморных колонн до рельсовых путей, царила безупречная чистота, и она действовала возвышающе, вызывая в людях гордость, потому что каждый советский человек чувствовал себя совладельцем этих празднично-целесообразных подземных дворцов. Я вспомнил свое самое первое впечатление от московского метро. Годы назад — ах, как давно это было! — за успехи в учебе мой выпускной класс был премирован экскурсией в столицу. На станции метро «Арбатская» мы бежали вверх по лестнице весело щебечущей стайкой, хотелось объять необъятное. Навстречу нам чинно шествовала полная достоинства небольшая группа туристов, красиво, по-заграничному, одетых. Я оказался рядом с этой группой. Седеющий солидный господин, осматриваясь в розовом мраморном вестибюле, сказал: «Better than in Berlin!»[2]
