Ах, как радостно запрыгало сердце в груди пятнадцатилетнего паренька! По английскому я был лучшим в нашем классе, а это был первый живой англичанин, который мне повстречался, и я сразу понял его слова. Первые слова иностранца, которые я услышал, были словами признания моей Родины, столицы моего отечества, да к тому же я знал, что англичанин высказал еще не всю правду, он, собственно, должен был сказать: «Better than in London»[3], ведь любому школьнику было уже известно, что московское метро лучшее в мире.
Мы с Петром условились встретиться завтра. Сначала Петр хотел, чтобы мы сразу пошли вдвоем, но я решительно отказался, мне не хотелось быть помехой при первой встрече влюбленных. Тогда Петр стал настаивать, чтобы я пришел завтра по имевшемуся у него адресу. Но я отклонил и это предложение: я плохо знал Москву и, чего доброго, мог бы еще заблудиться. В конце концов, сошлись на том, чтобы встретиться у входа на станцию метро «Арбатская»: возможно, придется делать покупки, и я мог бы ему помочь. Мы расстались в подземных переходах трех вокзалов, и мощный, бесконечный, никогда не иссякающий в этих лабиринтах людской поток впитал полного надежд романтика с его огромным коричневым фибровым чемоданом и понес навстречу его супружескому счастью.
А я, вместо того чтобы, не откладывая, поискать прибежище в гостинице, оставил вещи в камере хранения и отдался на волю того же людского потока, сел в поезд, направлявшийся к центру города, и скоро был в том месте, которое словно магнит день за днем привлекает миллионы людей, местных жителей и приезжих, ибо равное ему вряд ли найдется на всей планете.
Итак, я стоял на Красной площади. Ввинчивались в серое небо резные купола-луковицы собора Василия Блаженного, в гордой готовности к защите отечества держали щит и меч Минин и Пожарский, высился темно-красный, почти черный в наступающих сумерках Исторический музей. А вдали под высокой средневековой зубчатой кирпичной стеной, стояло скромное сооружение из отшлифованного гранита, и двое часовых неподвижно замерли на посту у массивных дверей. Голубые ели, молчаливые, как эти окаменевшие часовые, казались погруженными в глубокий траур.
Дождь начался снова, я почувствовал, что моя голова намокла, и только теперь заметил, что держу фуражку в руке. От Спасской башни двигалась короткая цепочка солдат, смена караула. Начали бить часы…
Безуспешные поиски ночлега, в конце концов, привели меня, неопытного провинциала, на то место, с которого следовало бы начать. Военный комендант Казанского вокзала, того самого, где я оставил свои вещи и откуда мне следовало ехать дальше, дал мне направление в комнату отдыха для транзитных военнослужащих, и я проспал сном праведника до наступления дня.
За несколько минут до условленного часа я был у маленькой розовой башенки метро «Арбатская». По-прежнему безучастно накрапывал осенний дождь, и я вошел в вестибюль. Немало людей, оказавшихся тут по той же причине, стояли в круглом вестибюле, поглядывали сквозь стеклянные двери наружу, читали газеты. Широкий мокрый след вел от входа, становился все уже и, высыхая, исчезал на ступеньках лестницы. Вдруг я увидел чемодан. Точно такой, какой был у Петра Грохотова. Не украли ли у него вещи, испугался я, но тут же заметил рядом с чемоданом пару исправных хромовых сапог и тяжело обвисшие мокрые полы шинели из добротного английского сукна. Мой взгляд скользнул вверх, и я узнал своего друга-романтика.
— Петр, ты? — шагнул я к нему. — Почему с чемоданом? Что-то случилось?
Романтик с минуту смотрел на меня пустым, отсутствующим взглядом.
— Пошли, — сказал он, — зайдем куда-нибудь.
Мы сидели за свеженакрытым столом у окна, в центре возвышался хрустальный графин с водкой. Официант, худой немолодой мужчина в белом смокинге, с черной бабочкой, оживившись от масштабности грохотовского заказа, носился взад-вперед, к столу и назад в кухню, подавая закуски не все сразу, а одну за другой, чтобы его усердие не осталось незамеченным: селедку с луком, крабы с петрушкой, заливной окорок с хреном, нарезанный треугольными ломтиками сыр и свежий белый хлеб. Я пытался было протестовать, ведь в ресторане были «коммерческие» цены. Но Петр не дал мне и слова сказать.
— Оставь, — отклонил он все возражения. — Я тебя приглашаю.
После второго бокала Грохотов начал рассказывать:
