— Ну, что, мотоциклист, правда, тут лучше? Вот и я говорю: там никакого покоя нет, и этот рыжий леший, он же кого хочешь с ума сведет. И для Фриды тут приятнее, что ты думаешь, эти нехристи, ясное дело, смущают девушку. Нечего смеяться, герой ты эдакий, вы небось думаете, раз Федоровна старуха, так она ничего не понимает? Думаешь, кто тебя перевел в эту комнатку? А вот Михал Абрамыч, доктор, он сперва Федоровну спросил: «Как ты считаешь, Федоровна, если нам перевести мотоциклиста в маленькую палату, где директор совхоза лежал со сломанной ногой?» Я и сказала ему: «Вы, мужчины, чисто несмышленые дети, вам бы только руки-ноги людям отрезать, а вот уразуметь, что у человека на сердце, — тут вы без Федоровны никуда. Давай, говорю, Михал Абрамыч, распорядись, пусть сразу и переводят, вот приедет его голубка Фрида, тут они и повидаются спокойно, а не то что у этих нехристей на глазах». Нечего рукой махать, вы поглядите на него, он уже машет. Нечего на старуху махать, знаю, что говорю. И доктор, он тоже говорит: «Только бы нам привести ему руку в порядок! Нельзя допустить, чтоб такая милая девушка выходила замуж за однорукого». Ага, опять не по тебе, не любишь, чтоб о тебе говорили.
— Да нет же, Федоровна, просто ты не дело говоришь.
— Как ерунду! Неужто не женишься на своей красавице? Так имей в виду, мотоциклист, обманешь девушку, не видать тебе счастья. Тогда к Федоровне и близко не подходи, за нашу деточку Фриду я тебе глаза выцарапаю. Да чего я беспокоюсь, знаю ведь, обязательно женишься. Вот только с рукой бы обошлось. Михал Абрамыч, доктор… вот только говорить нельзя. Ладно, скажу, ты ведь не маленький, только не выдавай старуху, — продолжает она шепотом, косясь на дверь. — Хотят тебя снова оперировать. Кости, вишь, как-то криво срослись, они хотят снова ломать, а там — или — или — понимаешь? Но ты не бойся, господь бог, он о хороших людях заботится! Ну, теперь тут порядок, любо-дорого смотреть, твоя Фрида придет, порадуется… И хватит тебе болтать, — обращается она к себе самой, — ступай уж, старая, ступай, — и Федоровна исчезает за дверью.
«Замуж за однорукого…», «Если не женишься…» Как это у них все просто! А что, если взять да сказать: послушай, что говорят люди! А она ответит: «Неужели вы думаете, что люди лучше нас знают, как нам быть?» Вот-вот, она обязательно так и скажет. Она умница, моя маленькая Фрида.
Она навещает человека, попавшего из-за нее в беду. Как поступит она, когда он будет здоров? Может быть, мне лучше вообще не выздоравливать? Ну уж нет! Скорей бы встать! Но рука. А вдруг ампутируют? Тогда худо. Прощай мотоцикл. «Такая милая девушка — и замуж за однорукого…» Эх, Федоровна, добрая ты душа, да только…
У двери замирают легкие шаги. Тихий, осторожный стук. Никаких сомнений! — это Фрида.
— Пожалуйста, войдите.
Они улыбнулись друг другу. Она подошла к кровати, он взял ее руку.
— Эвальд, — начинает она, даже не присев. — Я только что говорила с врачом. Он сказал… «Да, вам я могу сказать. Вы ведь сильный человек, правда?» Он говорил, что… Это еще не решено окончательно, однако… Не исключено, что вам… придется… отнять правую руку.
Она умолкла. Как будто лишь сейчас поняла, что сказала ужасное.
— Эвальд, что вы на меня так смотрите?
— Я смотрю как-то особенно? Да, действительно. Извините, Фрида. Наверно, я ошибся. Конечно, ошибся! Но вы сказали это как-то странно… Да нет же, просто мне, дураку, показалось.
— Что? Что?
— Как будто вам хочется, чтобы мне отняли руку.
Наткнувшись в укромном уголке больничного сада на Эвальда, занимавшегося гимнастикой, врач Михаил Абрамович сказал:
— Ладно, молодой человек, я вас отпускаю. Правда, после второй операции вашей правой руке еще нужен покой, но вы мне надоели, и раз вам обязательно хочется опять ломать себе руки, займитесь этим где-нибудь еще, а не у меня в больнице.
Фрида должна была навестить его на следующий день. Рассчитывая перехватить ее по дороге, он из дома снова направился в больницу. Но она пришла раньше обычного, и он, подходя, увидел, как Фрида с расстроенным лицом выходит из больничных ворот. Преградив ей путь, он взял ее за руку. Она засмеялась, обрадовалась, как ребенок, и опустила глаза. Они пошли рядом, держась за руки. В парке, под старой липой, они остановились.
— Помните? — начал он. — Вот здесь я заговорил с вами в первый раз. Мы всегда будем тут встречаться, согласны? Каждый вечер в начале седьмого я буду приходить сюда. Если у вас будет время, вы тоже придете сюда и сядете на скамейку. А если вас не окажется, я сяду на скамейку и подожду, хорошо? Вы ведь придете, правда?
Держа ее за руку, он заглядывал ей в лицо, но она упорно отводила взгляд, и длинные шелковистые ресницы трепетали в лучах заходящего солнца. Вздохнув, она сказала:
— Мне нужно идти.
— Хорошо, но вы еще не ответили. Неужели я не заслужил… — он проглотил конец фразы, понимая, что не должен был так говорить.
— Не надо жаловаться. Это на вас не похоже, — проговорила Фрида. — Конечно, мы увидимся. Но, знаете… будем друзьями, хорошо?
