— Эх, милай, туристы, они всюду шастают, намедни вот двадцать стаканов семечек брали, подходят один опосля другого, карманы подставляют, а как платить, никого и нету, вот они, твои туристы, да-а.
Он же знал, спрашивать дорогу у женщин — все равно, у старых или молодых, — бессмысленно. Еще более недовольный собой, главным образом за собственную наивность, он уже взбирался энергичной походкой по крутому уклону, с каждым шагом все больше убеждаясь, что переулок именно тот самый, и возрастающая уверенность возвратила ему хорошее настроение. Вскоре он увидел в каменной стене трубу с бьющим из нее источником и вспомнил, что старик сторож рассказывал о горном роднике. Он нагнулся к кристально чистой, в руку толщиной, струе и хлебнул несколько глотков, чувствуя, как сводит челюсти — вода была ледяной. Переулок кончился, остались позади глухие каменные стены, дальше сквозь дикий кустарник вела широкая тропа, показались и первые сосны — отсюда редким древостоем начинался лес. Вдали виднелись разбросанные по склону домики, какие-то ограды, но все это выглядело довольно беспорядочно и не годилось для ориентировки. Однако тропа, хотя и малохоженая, была вполне различима и вела прямо в гору.
Вдруг небо стало быстро темнеть. За несколько минут надвинулась ночь, черная и непроглядная, как до сотворения мира. Он машинально продолжал идти вперед, но внезапно почувствовал какое-то препятствие справа и в ту же минуту, оглушенный громким собачьим лаем, бросился влево — прямо в колючий куст. Выходит, сбился с тропы. Нельзя было понять, приближаются ли, заливаясь неистовым лаем, невидимые собаки или беснуются где-то на привязи; невольно отступая, пятясь в полной темноте вниз, забирая слегка влево, он вынул на всякий случай свой большой охотничий нож и раскрыл его. Вдали послышались человеческие голоса, видимо, это были пастухи со своими собаками, а может быть, слишком близко подошел к заночевавшей отаре; или это шли пограничники с овчарками; но, оттесняя оба вполне возможных варианта, в его голове неотступно вертелся еще один, абсурдный: это разбойники, кровожадные злодеи, потомки какого-нибудь Абрек-Заура, шныряют по горным лесам, подкарауливают, заманивают в ловушку одиноких путников.
Почувствовав снова твердую почву под ногами, он остановился. Собачий лай утихал вдали. Болван, выругал он себя, утирая пот со лба. Только такой болван, как ты, мог пуститься в подобную авантюру.
Черт меня дернул, думал он. Ни один осел, кроме меня, не согласился участвовать в этой затее. Почему, собственно, я должен отдуваться за всех? Как будто только я один почему-то обязан. Другие могут делать, что х о т я т. Только я не могу, почему-то я всегда делаю то, что д о л ж е н. Почему? Он злился, но знал, что ничего не изменится, что он всегда будет стремиться туда, где трудно, даже понимая, что заработает лишь шишку на лбу.
Такие размышления не поколебали, однако, решимости двигаться дальше к цели, его глаза привыкли к темноте, и он уже мог, пусть неясно, разглядеть кое-что вблизи, а взглянув вверх, увидел над собой усыпанное большими яркими звездами небо, немножко иное здесь, на юге, чем он привык видеть. Все же ему удалось довольно быстро отыскать Большую Медведицу и, проведя прямую через две ее крайних звезды, определить северное направление, хотя Полярная звезда, стоящая здесь гораздо ниже, чем в его родном Свердловске, пряталась за горным хребтом.
Потом произошло еще одно чудо. Из-за гребня горной цепи выполз громадный светлый диск полной луны и залил окрестность сияющим голубоватым светом. Ликуя, Мартин двинулся вперед: тропа была видна не совсем отчетливо, но все-таки теперь он ее не потеряет. Луна существенно помогала ему и на другой лад: длинные, четкие тени высоких деревьев легли на землю, пересекая наискось главное направление тропы, и стало ненужным сверять курс по звездам — лишь соблюдать в пути постоянный угол с черными полосами теней.
Почти не замечая, как все круче становится подъем, он легко взбирался все выше и выше, с наслаждением вдыхая прохладный смолистый воздух ночного соснового леса. Вдруг опять возникло неожиданное препятствие: он шагнул во тьму. Мелькнула мысль о лунном затмении, и он почти угадал. Приблизившись к крутому обрыву скал, окаймляющих на всем протяжении южный склон горной цепи, он попал в мертвую зону за этим барьером, недоступную лунному свету, — вошел в огромную тень, которую отбрасывали уже не деревья, а сама стена гор.
Что делать? Идти дальше наугад, чтобы сверзиться в какую-нибудь трещину, каких полным-полно в Крымских горах? И никто не узнает, где могила его… Не узнает и Флора. Вдруг он понял: ведь опасное восхождение предпринято ради нее — может быть, не исключительно, но в какой-то степени определенно ради нее! Верность слову — да. Желание испытать себя — да. Жажда приключений — да, да! Но над всем этим — образ прекрасной дамы, и надо оказаться достойным ее расположения.
