Он получил первую в жизни, настоящую зарплату, уже не как ученик, а как полноправный рабочий четвертого разряда. В шестнадцать лет. И первое, куда он направился с этими большими деньгами, был «черный рынок», знаменитая толкучка, потому что ему срочно нужны были брюки. В государственной торговле такого не водилось: время было суровое, города переполнены приезжими из разрушенных войной мест, а промышленность только начинала перестраиваться с военной продукции на мирную.
Он долго без толку бродил в людской круговерти, где на длинных дощатых прилавках и просто на голой земле были разложены поношенные ботинки, видавшая виды домашняя утварь, ржавый слесарный инструмент, старые меховые шапки (дело шло к весне) и множество других захудалых товаров. Однако в проходах и в дальних углах огромного прямоугольника, окруженного поломанным деревянным забором, дело шло поживее; там шныряли хитроватые парни; солидные дядьки с холодными, непроницаемыми лицами стояли, как капитаны на командном мостике; картину дополняли укутанные в платки толстые крикливые бабы. Эти люди делали тут погоду, у них было все, чего только душа пожелает: костюмы и рубашки, новые ботинки и нижнее белье, туалетное мыло и папиросы. Все здесь можно было купить, имей только деньги.
Попадались тут и брюки. Он присматривался то к одним, то к другим, справлялся о цене. Он знал, что здесь полагалось лихо торговаться, что поначалу цену называли с большим запросом, но не видел смысла вступать в переговоры, такой высокой оказывалась начальная цена.
Он шел все дальше и дальше, от одного спекулянта к другому, протискиваясь сквозь толпу и настороженно поглядывая по сторонам — не пропустить бы какой благоприятной возможности. Время от времени щупал правый карман своих пропитанных машинным маслом, колом стоявших рабочих штанов, где лежали деньги.
Вдруг его сердце учащенно забилось. Он увидел брюки. Светло-серые, в мелкую клеточку. Элегантные, как у Макса Линдера. Точно его размер, это он определил еще издали. Он усиленно заработал локтями, пробираясь вперед.
Брюки были в руках невзрачного мужчины с красноватым, слегка опухшим и плохо выбритым лицом. Рядом стоял еще один, помоложе, по-видимому, его приятель, побрит он был получше, роста маленького, сухощавый, живой и языкастый.
— Что, углядел-таки свои брюки? — крикнул сухощавый. — Бери и носи на здоровье. Ну-ка, прикинь-ка. Гляди-ка, точно твой размер. Ну, тебе везет.
Вблизи брюки производили менее сильное впечатление. Несмотря на тщательно отутюженную складку, было заметно, что они не новые. Но как раз поэтому невозможное могло стать возможным, а на новые брюки такого сорта не хватило бы всей его получки.
— Сколько просите? — осведомился он насколько мог равнодушно.
— Пятьсот целковых, — ответил плохо выбритый, не поворачивая головы.
Пятьсот! Ну ясно, за такую красоту! Сумма намного превосходила его возможности. Он хотел уж повернуться и уйти, но ткань в мелкую клеточку притягивала его как магнит, и он сказал, подражая рыночным завсегдатаям:
— А по-деловому?
— Сколько даешь? — заинтересованно отозвался сухощавый.
— Две сотни, — заявил он, не раздумывая. Именно столько было приготовлено в правом кармане его рабочих штанов.
— Четыреста, — бросил плохо выбритый.
Ага, поддаются, подумал он, не такие уж они упорные. А вслух добавил:
— Четыре сотни тоже много. Сам погляди, брюки-то ведь не новые.
— Как — не новые? — удивился сухощавый. — Или ты смотришь, что этикетки нету? Чудак, они ж по заказу сработаны, у лучшего портного сшиты.
— Да что ты с ним разговариваешь, — равнодушно заметил плохо выбритый. — Сразу видно, что не настоящий покупатель, зашел время провести, развлечься.
— Нет, мне правда брюки нужны, только цена больно уж высока.
— Вот видишь! — вступился сухощавый. — Товарищу действительно нужны хорошие брюки.
— Четыреста, — неумолимо проронил плохо выбритый.
Чтоб разом покончить с муками страстного, но неосуществимого желания, он решительно отвернулся и хотел идти прочь, куда глаза глядят, но сухощавый, казалось, принял его сторону:
— Погоди, — начал он, — сколько даешь, окончательно?
— Двести рублей.
— Триста! — буркнул плохо выбритый. Ага, уже и он уступает!
— Нет, две сотни, ни копейки больше.
Он бросил прощальный влюбленный взгляд на заветные брюки, на свою неосуществившуюся мечту — она ему не по карману.
— А сколько у тебя всего-то денег? — участливо спросил сухощавый.
— Две сотни… с собой взял.
Неожиданно прорвавшаяся доброта засияла на лице маленького подручного продавца.
— Эх, где наша не пропадала! Бери за две сотни!
— А, хрен с тобой, — согласился и главный торговец. — Бери уж. Только для тебя.
Наспех пересчитав деньги, он заплатил и с бережно сложенными брюками под мышкой помчался домой. «Есть еще добрые люди на свете, — думал он, — попадаются. Сочувствуют другим, даже себе в убыль, когда надо выручить человека».
Мать осмотрела покупку с некоторой опаской:
— Сынок, а они не лицованные?
