Аделия Викторовна, кокетливо поводя бедрами, подошла к серванту, растворила нижнюю дверцу и откуда-то из глубины извлекла красную атласную коробку. Показала ее всем, как это делает фокусник, прежде чем поразить публику, поставила на край серванта и вынула столовый нож и вилку. Одной рукой нож, другой рукой вилку. Так она несла их к столу, порознь, словно это были котята и могли подраться, если вместе.
— Клади, — приказал Лепешкин и приосанился. — Во, гляди, — продолжал он, взяв нож. — Сюда, сюда гляди.
Лепешкин вертел перед глазами Георгия Филипповича массивной серебряной рукояткой с замысловатым узором и с шишкой наподобие короны на конце.
— Видишь?
Георгий Филиппович не видел ничего такого особенного, но подтвердил для удовольствия хозяина:
— Шикарная штучка.
— Ха, штучка! — повторил Лепешкин с укоризной. — Инициалы видишь? Во, гляди — это же буквы. Видишь: «кэ» и что? «Рэ». Понял? Кто? Константин… Какой? Романов! Дошло? Э-э, ну, я вижу, ты в истории не силен. Константин Романов, в е л и к и й к н я з ь. Дошло теперь?
Лепешкин положил ножик на место и посмотрел на Георгия Филипповича. Но тот, как ни велика была его готовность угодить хозяину, не смог изобразить на лице ничего похожего на воодушевление. И как ни пьян был Лепешкин, он почуял неладное. Некоторое время он сидел молча, глядел прямо перед собой, лицо его, покрасневшее от коньяка и от возбуждения, отражало внутреннюю борьбу.
— Не знаю, — произнес он наконец. — Не знаю, как ты рос и где ты вырос. Может быть, конечно, для тебя это не сенсация. Может быть, ты сам на золоте едал.
Лепешкин говорил, не поворачивая головы, только слегка покачивая ею с выражением горькой и незаслуженной обиды.
— А мы лаптями щи хлебали, уважаемый товарищ хирург. Мой отец коров пас, понятно? И я сам их пас, понятно? А теперь я кушаю этим вот ножом и этой вот вилкой!..
Он действительно вонзил вилку в остывшую индейку и попытался отрезать кусок, но нож великого князя не оправдал надежд.
— Дай сюда, — сказала Аделия Викторовна, подойдя. — Ох, мужчины, мужчины! Когда выпьют, то хуже, чем малые дети.
Она унесла на кухню наследство царской фамилии.
Лепешкин отдувался виновато, косился на гостя, Георгий Филиппович смотрел в тарелку.
— Вы бы лучше анекдотик свеженький рассказали, — пропела Аделия Викторовна, возвратясь. — Можно и для курящих, — добавила она с вызовом. — Ох, да у вас же в рюмках пустота!
Напряжение было как будто бы снято. Но теперь одна лишь забота донимала Георгия Филипповича: когда будет удобно уйти, чтобы уход не выглядел демонстративным. Хмель вдруг совсем улетучился, становилось скучно и как-то все ни к чему. Лепешкин сделался безынтересен. «Лучше бы я его вовсе не знал», — думалось Георгию Филипповичу.
Рюмки между тем наполнили.
— Жора, может быть, тебе хватит? — сказала под руку Нина Сергеевна.
— Ну что вы его притесняете? — мягко укорила Аделия Викторовна. — Вон мой с половиной желудка и то не отстает.
Они ехали в пустом, холодном, лязгающем вагоне электрички. Георгий Филиппович сидел развалившись и вытянув ноги под противоположную скамью, то погружаясь в блаженно-тошнотворную пропасть алкогольного отравления, то внезапно на минуту трезвея. «Будет жить и водку пить», — бормотал он будто бы без всякого смысла, но с какой-то недоброй интонацией.
Бубнил и бубнил так, словно искал в этом облегчение, а на душе было гадко.
Сначала она хотела отослать девочку гулять. Потом передумала. Зачем? Рано или поздно все равно зайдет разговор о том, что у нее есть ребенок. Так лучше уж сразу, чтобы не возникло подозрение, будто она пыталась что-то утаить.
Итак, девочка осталась дома, и поскольку этот дом был однокомнатной квартирой, она играла со своими куклами в той же комнате, тихо и скромно примостившись в дальнем углу. Она вежливо поздоровалась с незнакомым дядей и подала ему ручку, ибо так хотела мама. Потом опять удалилась в свой угол и продолжала играть.
— Очаровательный ребенок, — сказал он. — Ваша… сестра?
— Нет, это моя дочь, — ответила она с некоторым вызовом. — Вы удивлены?
— Да нет, почему?
Держался он с подкупающей непринужденностью. Не придавая значения ее приглашению присесть, с привычной актерской уверенностью прохаживался по комнате, рассматривая репродукции на стенах, старинные книги за стеклянными створками шкафа, подойдя к окну, выглянул наружу, где под деревом стояла его машина, настоящий «фиат», привезенный из заграничной поездки. Она не мешала ему осматриваться, ушла на кухню и занялась там нужными приготовлениями.
Ему нравилась ее манера поведения, не скованная рамками условностей, без мещанского стремления казаться иной, чем она есть на самом деле. Ну да, одинокая женщина с ребенком — итог неудавшейся семейной жизни. Бывает, и не так уж редко. Ничего удивительного, особенно для человека, который сам разведен и знает из собственного опыта, как нестерпима совместная жизнь, когда выяснилось и тысячекратно подтвердилось, что люди не подходят друг другу.
