Никогда еще за три послевоенных года не бывало так людно в людвигсхафенских пивных. Потрясенные, взбудораженные обыватели, сбежав из своих полуразрушенных, обуянных сквозняками жилищ, искали здесь спасения от мрачных мыслей, отводили душу в застольных спорах, вспыхивавших с обманчивой яркостью фейерверка и так же угасавших, не ведя ни к чему. Над дубовыми столами висели клубы зловонного дыма от самосада «зидлерштольц», которым заряжались в послевоенные годы девяносто процентов немецких трубок, грохали массивные донышки высоких пивных стаканов по картонным подставкам, гремели речи — негодующие, высокопарные, истерические, глубокомысленные, сумбурные и просто пьяные…
Лысый толстяк размахивал пустым стаканом:
— А я скажу: так нам и надо! Еще и мало, говорю! Яволь, мало! Потому что мы, немцы, дураки. Идиоты! Сами виноваты. Не умели воевать, так сумели бы хоть вовремя кончить! А теперь скулим — за что столько несчастий? А за то, что дураки. И правильно! Мало еще.
На другом конце длинного стола вскочил высокий старик:
— Заткнись, Вилли! — Тонкое небритое лицо нервно подергивалось. — Ты мне друг, но я дам тебе по морде, если не перестанешь. Скажите ему, пусть замолчит. Научился болтать, сидишь за линотипом, набираешь всякое вранье для какой-то паршивой газетенки… Иди набери заметку: «Хайнц Фогт потерял пятого, последнего сына — на четвертом году после окончания войны!»
Старик рухнул локтями на стол, стиснул седеющую голову сжатыми кулаками, сухие плечи тряслись.
— Брось, Хайни, что толку, будь мужчиной, Хайни, — твердил сосед, обняв старика. Толстый Вилли виновато отдувался.
Когда старика увели, из темного угла подал голос мужчина, выделявшийся крепостью сложения, говорил он не слишком громко, но внятно:
— Ишь, нервы!.. Бабами стали — вот что сгубило Германию.
— Прежде чем они стали бабами, десять миллионов их сыновей стали покойниками! — отозвался кто-то за соседним столом.
— По той же причине! — огрызнулся крупный мужчина. Костюм из хорошего трико да и крахмальный воротничок были широковаты для его все еще могучего тела, знававшего, очевидно, лучшие времена. — Потому что такие вот скулили, как побитые собаки, когда надо было стиснуть зубы да показать когти. А теперь истерики закатывает, вместо того чтобы думать о будущем Германии.
— Какое же это будущее имеет в виду господин? — желчно осведомился сосед.
— То будущее, какого Германия достойна! — возвысил голос здоровяк.
Но никто не закричал: «Правильное Кругом слышалось другое: «Хватит! Наслушались за двенадцать-то лет!» И еще более определенно: «Заткнись, нацистская морда!»
Встретившись в день катастрофы у ворот завода, Вальтер и Отто почти не разлучались. До поздней ночи старались организовать спасательные команды. Добровольцев находилось много, но администрация отказывалась допустить их на завод.
— Мы не можем подвергать опасности жизнь и здоровье наших рабочих, — любезно, но категорически повторял помощник главного директора, полненький господинчик с лицом ресторанного завсегдатая.
Спасательные работы велись полувоенным, полуштрейкбрехерским иностранным легионом, известным под названием «индустриальная полиция».
Вальтер ходил за Кречмаром повсюду. Не вмешиваясь в разговоры и ничего не требуя, он выглядел безучастным, только глаза, казалось, кричали. И Кречмар настаивал, спорил, искал новых союзников…
Утро принесло усталость и отчаяние. Отто увел Вальтера к себе и уложил на диване. После короткой передышки они возобновили поиски. На завод Вальтер больше не рвался. Теперь они ходили по больницам. Гонялись за всеми, кто мог хоть что-нибудь знать об Эрике. Просматривали списки убитых. Эрики не было нигде. Оставшиеся в живых товарищи по цеху находились в тяжелом состоянии и ничего не могли рассказать. Одна женщина, будто бы говорила кому-то, что Эрику незадолго до взрыва послали в другой цех, что-то принести. В какой цех — никто не знал. Та женщина умерла в больнице.
Только на третий день Вальтер пошел домой. Смеркалось. Домик на Шустергассе встретил его тьмой пустых оконных впадин. У соседей окна были уже заделаны — у одних основательно, у других кое-как. Вальтер отпер дверь, зажег свет. В кухоньке не было газовой плиты. Исчезли половики в спальне, обнажив потрескавшийся линолеум. Стыдливо корчились голые пружины стоявших рядышком кроватей, остались без гардин окна, и на подоконнике, усыпанном сажей, виднелся след чьей-то подошвы. До чего ж испортился народ! Говорят, прежде не бывало такого в Германии.
Куда теперь? Снова к Отто Кречмару? Он звал. Да только не хватит ли с него больниц и всяких хождений без толку, есть, наверное, и свои заботы. И вообще: почему, собственно, Отто? Странно. Никогда особенно не дружили, Отто старше, ему уж под сорок, и интересы у него другие. Вот говорят, будто он коммунист. Все может быть… Да мне-то какое дело…
— Очистили, — сказал Вальтер, входя.
Белая скатерть под широким абажуром и ваза с искусственными цветами кололи глаза, свидетельствуя о чужом благополучии. Зачем он явился? За сочувствием? Приютом из милости?
