— Утром выйдем в открытое. — Лаврухин мечтательно облокотился о планшир и равнодушно, привычно посмотрел туда, где в тусклом таинственном свете незаходящего солнца расплывались контуры длинных крутых сопок, где изредка виднелись какие-то домики…
— Хорошо! — ответил Виктор, желая разговорить морского волка. — Хочу поскорей увидеть Баренцево… Оно в это время, кажется, не штормит?
— Случается, но редко… Жаль, что идем в такие близкие квадраты. Что такое Баренцево или Норвежское? Рядом, едва ли не за порогом дома плещутся. Сходить бы в Гвинейский залив или к Гренландии — это я понимаю…
— В другой раз, может, и сходите.
— Будем надеяться… Однако скоро моя вахта — пошли спать…
В каюте Лаврухин расстегнул «молнию» на рубахе тренировочного костюма, одним рывком сдернул ее с себя, и Виктор чуть не ахнул: его сильные смугловатые плечи, выпуклая грудь, заросшая густыми черными вьющимися волосами, руки — все было плотно покрыто самой изощренной татуировкой — каждый квадратный сантиметр работал!
Лаврухин не без самодовольства, впрочем, кажется, привычного, встретил его удивление и улыбнулся.
— Переборщил малость, да? — и сам же сказал в свое оправдание: — Грехи молодости, ничего… Зато дружки теперь называют меня Лаврухинской галереей, говорят, билеты надо продавать за обозрение…
— С удовольствием возьму, сколько с меня? — Виктор забрякал в кармане мелочью.
— Для школьников и пишущих о море вход бесплатный! — И он как бы невзначай повернулся к Виктору спиной — спина была разделана почище груди! Стройные, с безупречными фигурами женщины в мини-купальниках (купальники, судя по всему, были наколоты позже) в картинных позах, скрестив ноги и закинув за голову руки, глядели куда-то вперед; в крутых волнах ныряли длинноволосые и, естественно, без купальников, русалки, спасая моряков с тонущего парусного судна; в воздухе, изящно изогнувшись, летела ныряльщица…
— Ну как? — спросил Лаврухин.
— Ошеломительно! Ни разу не видел в таком количестве… Небось больно было, когда кололи.
— Мало ли что было! Моряк должен быть терпеливым… Все это у меня с времен мореходки. Большой мастер делал, почище Пиросмани, деньги хорошие брал: у него своя расценка за каждый рисунок. Обобрал меня как липку, впроголодь жил целый месяц… Зато, когда поехал в родные края, где и речки-то порядочной нет, был первым человеком в радиусе сорока километров. А детишки табунами за мной ходили: «Дяденька, ну будь добр, покажи!..»
Третий штурман двумя рывками сдернул с себя тренировочные брюки, и Виктор на этот раз ахнул: ноги Лаврухина тоже не пощадила художественная игла мастера — левая нога была посвящена морским пернатым: парящим в небе чайкам, стремительным альбатросам и реющим между тучами и морем буревестникам; правая нога была безраздельно отдана морскому животному миру: дельфинам, акулам, звездам, крабам…
— Фантастика! Вы, наверно, чемпион мира по этой части!
— Не все еще… — слегка смущаясь, хотя смущение было привычным, немножко наигранным, сказал Лаврухин. — И на ягодицах место не пустует, но это в другой раз, когда мы с вами сходим в судовую баню… Все. Представление окончено. Спать! — Он тут же забрался в койку, натянул на голубого водолаза на правом плече одеяло, отвернулся к переборке и почти сразу засопел.
Виктор присел за стол, впервые за этот день вытащил из кармана блокнот и принялся писать. Спустя час он спрятал блокнот, разделся и полез через деревянный бортик на свою верхнюю койку. Лежать за шторкой, которую он задернул, было удобно, бортик надежно защищал его от падения во сне. Виктор опять подумал о близости Баренцева моря, и от этих мыслей холодок потек между лопаток: как оно встретит его — тишиной или штормом? Вот будет стыд, если с ним случится то же, что и с его предшественником!.. И опять подумал о Тане. Все-таки она прочно вошла в его сердце.