Виктор смотрел на все, что происходило, слушал и вначале ничего не мог понять. И лишь услышав, как стоявший рядом с ним Коля проговорил: «А я уж думал, кто это позарился? А выходит — никто, сам…» — Виктор все понял. Только зачем Перчихин сделал это? Какой ему толк? Это же… Это же более чем подло — спрятать свою бритву и поднять шум, чтобы подозрение упало на Колю…
После вахты Виктор едва добрался до каюты, с трудом развязал мокрые тесемки на жестких рукавах рокана, вылез из сапог, из букс, из сырой ватной фуфайки и полез на свою койку. «Зачем Перчихин сделал это?» — неотступно думал он, засыпая, и ничего больше не слышал. Ни того, как в каюту вошел Лаврухин и унес в сушилку его одежду и сапоги, ни того, как позже явился Аксютин, и оба штурмана переговаривались о случившемся вполголоса, чтобы не разбудить его.
Виктор спал, вздрагивая, временами что-то бормоча во сне, и лоб его напряженно прорезали глубокие морщины.
Когда Виктор проснулся и нехотя, с трудом разлепил глаза, за переборкой по-прежнему глухо шумело море, судно сильно качало, но его уже не мутило. Он удивился, что лежит на одеяле в брюках, толстой байковой рубахе, и тут же вспомнил все, что было с ним вчера.
Виктор отодвинул шторку и в неярком свете, струившемся сквозь пыльный иллюминатор, увидел внизу спавшего Аксютина. Виктор перекинул ноги через бортик койки, поболтал ими, вздохнул и неожиданно почувствовал острый приступ голода. Хотелось поесть наваристой ухи или жареной рыбы: «трещочки не поешь — не поработаешь», — говорят северяне.
Только сейчас Виктор заметил, как сильно похудел за этот рейс. Он спрыгнул вниз, осторожно приоткрыл дверку стенного шкафа и вытащил из авоськи окаменевший батон, отломил кусок и с хрустом стал жевать. Потом один за другим съел несколько кусочков сахара. Ослабив первый приступ голода, сунул ноги в туфли, надел пиджак и подошел к тусклому зеркалу у рукомойника. На него подозрительно посмотрело заросшее многодневной щетиной лицо. В выражении его было что-то непривычное, странное, полузнакомое.
Виктор открыл дверь и уверенно пошел по длинному коридору. Опять вспомнил Перчихина. Зачем он пошел на это? Ведь Коля никому ничего не сделал плохого…
Виктор вышел на палубу — в лицо ударил свежий морской ветер. Впереди, на главной палубе, слышался смех и споры шкерщиков: видно, рыба все еще не иссякла в громадном ящике. В самом деле, везло же «Меч-рыбе» с плотными косяками! Подымаясь по трапу к рубке и чувствуя нестерпимую боль во всем теле, Виктор взглянул на ручные часы: было около двух ночи. Над краем моря висело тусклое солнце и неярко поблескивало на высоких зеленовато-серых волнах. Вяло и сонно покрикивали чайки в надежде на легкую добычу. С добрый десяток судов — наших и иностранных — промышляли неподалеку от «Меч-рыбы»…
— А, наш доблестный труженик, доброй ночи! — приветствовал Виктора Лаврухин, стоявший рядом с рулевым матросом. — Как самочувствие? Больше суток проспал! Мы уже беспокоиться стали…
— Самочувствие сносное. Что нового на судне? Хорошо ловится рыбка?
— Рыбка идет, будьте здоровы! Знает, что с нами корреспондент, который должен рассказать о героическом труде славных пахарей северных морей!
— Точно, — согласился Виктор и засмеялся, и не без удовольствия повторил: — вот именно героический… — Он повторил с удовольствием и смехом потому, что эти слова по-прежнему так не вязались со всем тем, что он видел, слышал и даже немножко сам испытал здесь.
— Рыба так идет, как давно не шла, вахта не успевает убирать, и в помощь ей выходит подвахта. Пока вы спали, даже высокое начальство — стармех и старпом пожаловали на палубу, взяли шкерочные ножи и беззаветно трудились, — продолжал Лаврухин. — Впрочем, заметна тенденция к понижению уловов…
Лаврухин ходил по рубке, почесывая кокетливые черные бачки. Смуглое лицо его было на зависть самоуверенное, довольное. Что ему качка, неудобства и ночные вахты! «Меч-рыба» была для него родным домом, и, судя по всему, он не скучал по берегу. Иногда он лениво бросал рулевому команды, и тот поворачивал штурвал в нужную сторону, уточняя курс, держа судно на косяке.
Рыбы в ящике оставалось немного, других траулеров в непосредственной близости от «Меч-рыбы» не было и, значит, нечего было опасаться сцепления тралами, поэтому третий штурман охотно разговаривал. Виктору очень хотелось узнать, чем кончилась история с Перчихиным. Но прямо спросить об этом он не решался и начал издалека:
— Есть новости на судне?
— Есть одна, и невеселая. Получена срочная радиограмма: у матроса Петрова тяжело заболела мать и на волоске… Вчера вечером получили. На парне лица нет… А человек он замечательный. Целый чемодан учебников набрал в рейс: хочет в будущем году поступить в высшую мореходку. Скоро сдаст экзамен на матроса первого класса… — Лаврухин что-то сказал рулевому, отошел к штурманскому столу и склонился над картой.
Виктор стоял возле штурвала и молча смотрел на едва видный норвежский берег.