— Что ж вас больше не видно с Перчихиным? Поссорились?
Виктор промолчал. Да и что мог он ответить?
— Ай как нехорошо бросать приятелей в трудный момент! — На Виктора весело посмотрели ярко-синие, всепонимающие глаза. — Человек мечется, растерял все лучшее, что было в нем, остыл душой, всех презирает, завидует тем, кто нащупывает в жизни свою дорожку, кому хорошо, и делает им всякие гадости, чтоб оправдать себя, свою ложь и пустоту, а вы? Вместо того чтобы направить его на путь истинный, уходите в сторонку…
— Это не так, — сказал Виктор. Только сейчас он начал кое-что понимать. — Вы думаете, он безнадежен?
— Не знаю. Команда высказала ему свое мнение, правда, в очень грубой форме. Шибанову выговора не миновать, но теперь слово за Перчихиным…
Виктор отошел от Сапегина и долго молчал.
До него дошло куда больше, чем говорил капитан. И в себе он нашел что-то перчихинское — насмешливо-легкое, равнодушное, что-то такое, что замечали все, начиная с главного и кончая Таней. Все, кроме него самого. А он-то думал, все у него в порядке, и поэтому, наверно, жилось ему всегда легко, беспечно и, чего уж скрывать, пустовато. Так же и работалось, так же и любилось…
Виктор смотрел на темное, вспененное море и думал: «А ведь, наверно, главное в жизни, кем бы ты ни был, чем бы ни занимался, — честно выполнять свои обязанности, ничего не страшась, идти на риск, брать на себя ответственность, принимать решения, понимать людей и быть им нужным».
Виктор смотрел на море, и эти мысли все глубже и резче, до боли врезались в него, и уже не было пути назад, в прошлое, в сторону от этих мыслей. И от себя.
Виктор подошел к Сапегину и спросил:
— Дали уже рейсовое задание?
— Еще нет, но дадим. Дадим и перекроем, а потом будем наверстывать упущенное в прошлые рейсы. С нас ведь никто не списал долга. Сами должны погасить его. Через пять дней будем возвращаться домой…
«Пять дней… Но у меня нет этих пяти дней! — подумал Виктор. — Через пять дней я должен вернуться на работу. Как же мне быть?»
Скрипнула дверь рубки, и вошел Петров, тот самый матрос, который работал в его вахту рубщиком.
— Разрешите, Никитич… Я…
— Входи, Петров, я все уже знаю, читал первую и вторую радиограмму.
— Я бы хотел срочно вернуться в Мурманск, а там самолетом. Может быть, успею еще.
— Сегодня же свяжемся с ближайшими судами, идущими в порт, и пересадим тебя.
— И меня, — попросил Виктор. — Я уже опаздываю.
— Ладно, и вас. Намотались вы тут.
— Нет, не поэтому. Я же в командировке. Я и так самовольно удлинил ее срок на неделю. Не знаю, как еще к этому отнесется мое начальство.
— Правильно сделали, что удлинили. А то приезжает ваш брат на два-три дня, побегает по судну, поспрашивает, запишет в блокнот, а потом напечатают в газете — читать стыдно.
Капитан вызвал радиста, приказал ему связаться со всеми судами, идущими в Мурманск.
— Не теряйте, ребята, времени, собирайтесь, — сказал он Петрову и Виктору. — Подойдет судно — ждать будет некогда.
С грустью собирал Виктор свои вещи. Когда все было уложено в чемодан, он оделся и поднялся на палубу.
Первым, кого он увидел, был Перчихин. В рокане, буксах и полуболотных сапогах, вместе с Шибановым и другими моряками он шкерил рыбу, которую неторопливо и уже более сноровисто подавал им Коля. Лицо его с глубокой ссадиной на правой щеке было бледным и настороженным, губы плотно сжаты. Значит… Значит, Перчихин все-таки подавил в себе самолюбие и не перешел в другую вахту?
«А вдруг он действительно прав и не прятал бритву под собственный матрац? — подумал Виктор. — И теперь лишь дожидается момента, чтобы доказать свою правоту?.. Но Сапегин? Не мог же он ошибиться. Дело тут, наверно, не только в бритве. Как узнать все это? Как поговорить с ним?»
Виктор подошел к рыбному ящику, надеясь, что Перчихин заметит его и подаст какой-то знак, может быть, попросит зайти после вахты в кубрик или на несколько минут отведет его в сторонку… Но тот работал, не замечая Виктора, словно и знаком с ним не был.
Зато Шибанов сразу кинул на Виктора острый взгляд из-под выпуклого лба:
— Витек, привет! Опять в парадной форме? Не сматываешься ли?..
— Сматываюсь, пора мне, зажился я у вас, и вам небось осточертел?
— Есть немножко. Да привыкли, пожил бы еще… У нас живая работа — не заскучаешь, правда, мокрая и шаткая больно. Сам убедился…
— Да это уже точно, — сказал Виктор, — досталось мне у вас, едва живым остался…
— Ну а сейчас-то как? Нормально?
— Вроде бы.
— Ну тогда привет земле, выпей за работяг банку да не забывай про нас: ведь какие мы никакие там, а тоже люди…
Из ходовой рубки Сапегин объявил через оглушительно-хриплый репродуктор, что, по сведениям радиста, через час неподалеку от них будет проходить из Северной Атлантики БМРТ «Декабрист Пестель» и капитан-директор его обещал прихватить с их судна кого нужно.
Услышав это, Виктор почувствовал холодную дрожь: теперь его пребывание на «Меч-рыбе» было ограничено отрезком в один час, и надо было успеть со всеми проститься, что-то сказать.