— А чего там делать бабе-то? Среди мужичья. Осталась бы, где и он… Слыхали, как они кончили? С моста их…
— Как не слыхать, об этом и в книге есть…
— Про Жорку? — Бабка вдруг заволновалась.
— Попросила бы хоть внука из библиотеки принести.
— А ну его! — Бабка сокрушенно махнула рукой, но не той, которая была в татуировке: ту руку она спрятала под стол. — Мало ли что в книгах пишут — верь всем…
— Ну мне пора в школу… Пока. — Он кивнул ей, и бабка долго смотрела на его высокую прямую фигуру; и то, что было более сорока лет назад, встало перед глазами: как прощалась она с этим отчаянным и беспутным Жоркой, опоясанным пулеметными лентами, с маузером в деревянном футляре на боку; как ревела и висела на нем, раздумывала и все-таки не пошла с его отрядом; как потом срочно, пока ничего еще нельзя было заметить, искала кого-нибудь из местных парней для женитьбы — ведь не было в Джубге девки видней ее; как один работник с виноградника походил раза два к ней и пропал. Зато второй, тишайший и неловкий, давно влюбленный в нее Мишка, из рыбаков, ничего не понял, женился и под скрытые насмешки других еще хвастался, что Катерина сама согласилась пойти за него…
— Топай, топай в свою школу, — тихонько сказала бабка вслед Ивану Григорьевичу и, точно оправдываясь, подумала: «Не хотела идти на бронепоезд и не пошла. Кому охота в двадцать годов смерть принимать?.. Такие, как Жорка, конечно, больше не встречались. Ну а ты, ученый и видный, чего добился? Дом свой и то не догадался перенести к морю, когда это легко было, а теперь живешь за три версты, и в сезон не поселится никто… И рубаха-то на тебе тертая в локтях, с заплатками, и сандалеты не как у приезжих, а жесткие, из синтетики, за четыре-то рублика всего… И сам сдал, высох. Вон как выбелило всего… А был-то!»
Ее преимущества по сравнению с ним были очевидными, но почему-то настроение у бабки испортилось на весь день. Чтобы не торчать слишком долго на рынке, она даже против правил скинула с килограмма гривенник, быстро продала сливы и пошла домой. Тут-то ей и подвернулся под руку Колька.
Весь следующий день Женя не виделась с Дмитрием, и это был не лучший ее день в Голубой бухте. В полном одиночестве бродила она в окрестностях турбазы по жарким узким долинам ущелий, кишащим красными стрекозами и кузнечиками. Потом сидела у моря и ждала, когда кончится этот день.
Впервые ей вспомнился Иркутск. Не его институты и театры, а старенький пыльный вокзал и уютный сад имени Парижской коммуны, который омывает быстрая и студеная Ангара, и милые ее душе тихие улочки с почерневшими бревенчатыми домами декабристских времен… Иркутск — необычный и красивый город, и как легкомысленно забыла она о нем, поддавшись красотам этого курортного моря, этих курортных гор и этим — но разве это так? — курортным настроениям…
Вечером без аппетита она ела курицу на открытой веранде столовой, выпила кофе с молоком. Она была полна других мыслей и, наверно, тоже показалась в этот вечер девчонкам и парням, усиленно звавшим ее на танцплощадку, скучной и пресной.
Ее тянуло в Джубгу к Дмитрию. Тянуло и в то же время что-то удерживало. На душе было неспокойно, смутно…
Спать Женя легла рано, но долго не могла заснуть из-за комаров. Она отмахивалась от них, и, странное дело, они все увеличивались в размерах и скоро вообще стали похожи на мух, ползали по лицу, жужжали, лезли в уши и ноздри. Потом Женя перестала замечать мух — вдали на извилистой дороге появилось облако пыли. Женя спряталась за куст и стала наблюдать.
Вот из облака вынырнули всадники: какой-то молодой, похожий на Лермонтова офицер при эполетах и в фуражке, а по сторонам — два жандарма. За ними еще верховые и дрожки. Они подскакали к подножию большой горы и остановились неподалеку от кустов, где спряталась Женя. Молодой офицер и другой, лица которого нельзя было разобрать из-за козырька фуражки, разошлись. Каждому был дан пистолет.
Грохнул выстрел, все окуталось дымом.
Женя споткнулась, упала и никак не могла встать, а когда поднялась, полянка опустела, стоял лишь усатый солдат на часах с ружьем, а рядом с ним, на траве, облепленный мухами, раскинув руки, лежал Лермонтов.
Женя закричала и стала отгонять мух.
— Проходите, барышня, не дозволено! — Часовой поднял ружье, которое прикладом упиралось в землю.
— Мухи… Прогоните мух! Мух!
Женя стукнулась рукой о стену и открыла глаза.
— Ты чего? — уставилась на нее толстушка Вера. — Никаких тут мух нет… Приснилось, что ли?
Женя вытерла мокрое от слез лицо и ничего не ответила ей.
Прошла ночь. Прошло утро. И последний завтрак. И прощанье с девчонками…