— Когда как, немало, в общем. Да ведь в Москве и расходы соответственные. Это у вас тут полунатуральное хозяйство, а у нас хочешь взять щепотку петрушки — плати на рынке гривенник, приглянулся пучок редиски — раскошеливайся.
— Ну это ясно, — проговорил Унгаров, — а чего бы вам, Александр Сергеевич, в море с нами не сходить, может, сгодилось бы потом, про наш труд рыбацкий нарисовали бы. Это теперь в моде — труд-то описывать. Даже как-то читал, и совещания созывают, и на них, значит, все к жизни зовут вашего брата, к труду. А то совсем, говорят, пооторвались и, значит, не отражаете…
— Отражать нужно, — сказал отец, — но чтоб было реально и художественно. Вы понимаете меня? Чтоб было правдиво.
— Точно! Только так, — подтвердил Петр, залпом допивая свой стакан, — я б за вранье — за шкирку и в море. — И он жестом показал, как делал бы это, и Павлик, все еще стоявший на цыпочках у порога, увидел его крючковатую с черными ногтями пятерню. Ох как не хотел бы он попасться в эту пятерню!
— Обязательно схожу с вами, — сказал отец. — Налейте, пожалуйста, еще по стакану… Да, да, всем, и мне тоже… Схожу.
— Так давайте хоть завтра, пока море ничего, не болтает.
— Идет, — сказал отец, — завтра так завтра, чего откладывать.
— Часа в четыре приходите.
— Да нет, пораньше, в полчетвертого, — подал кто-то голос, — теперь рано светает.
— Утра? — спросил отец.
— Неужто дня, — усмехнулся Унгаров, отпивая небольшой глоток вина. — Да вы не беспокойтесь: придем, разбудим… Филат, это на тебе!
— Добро́, разбужу, — отозвался шкипер. — Сегодня пораньше ложитесь, а то завтра глаз не продерете.
— Папа, и я! — вдруг крикнул Павлик. Нет, не крикнул, это само вырвалось из него, и он покраснел, когда наконец осознал, что сделал глупость.
— И ты здесь? — спросил отец, чуть хмурясь. — Ходишь за мной по пятам? Ну как, возьмете его, ребята?
— Пусть едет, немаленький уже, — разрешил кто-то из табачного чада.
Тетя Поля то и дело наливала из чайника вино и просила:
— Ну, Егор, битюг эдакий, совсем прилавок продавишь… Васька, осади, весы сейчас на пол полетят.
Но лицо у нее было довольное, еще более румяное: наверно, потому что торговля шла хорошо. Павлик вспомнил, как на фелюге она жаловалась, что план у нее — сто рублей в день, три тысячи в месяц, и если она перевыполняет его — получает к ставке прибавку в сорок пять процентов; но как тут выполнишь план, если рыба идет плохо и заработки у рыбаков мизерные!
— А тебе не налью… Хватит уже! На ногах едва стоишь, — вдруг сварливым голосом сказала тетя Поля. — К движку пора идти, темнеет, а ты…
Через головы рыбаков Павлик увидел бледненького человечка в сплющенной кепке. Слегка покачиваясь, он стоял у прилавка и неподвижными, мутными глазами смотрел на тетю Полю.
— Уйди! — закричала вдруг тетя Поля и замахнулась на него. — Чтоб тебя! Добром прошу — не лезь… Мало одного выговора? Совсем с должности полетишь. Механик называется. У-у, — в голосе ее было столько жалостливости и ненависти одновременно, что Павлику стало не по себе. Он и не знал, что эти чувства могут идти рука об руку. И еще вот что поражало его: не разрешая механику больше выпить, она наносила ущерб и себе.
Механик обиженно махнул рукой, отпрянул от прилавка и стал протискиваться к выходу. Наступил Павлику на ногу и обдал винным запахом. Павлик посторонился от двери, и механик заковылял в сумерки.
Скоро неподалеку застучал, захлопал с перебоями движок, и волоски свисавшей с потолка лампочки стали потихоньку накаляться, то разгораясь, то слабея, пока не установился ровный накал.
— Не упился, знать! — весело сказал Унгаров. — В чувствах.
— А то как же, — не без хвастовства заявила тетя Поля, — не первый месяц с ним, знаю его норму.
— А сколько я выпью, знаешь? — спросил Унгаров.
— Ты? — Тетя Поля смерила его оценивающим взглядом. — После восьмого язык станет заплетаться, а после…
— А после десятого опять все в норме! — сказал под общий смех Унгаров. Его, видно, здесь любили.
Между тем винопитие продолжалось. Пошли разные рыбацкие истории, случаи, анекдоты, подчас солоноватые. Рыбаки не всегда сдерживали себя, и тетя Поля то и дело одергивала их:
— Выгоню, если будете выражаться! Темнота и бескультурье!
Но Павлик-то отлично понимал: никого она не выгонит, а если и поругивает матерщинников, так только из-за отца. Давно привыкла.
С час еще, наверно, гудел ларек. Потом отец спросил, не вставая из-за стола:
— Сколько там? Подсчитайте, пожалуйста.
В наступившей тишине громко защелкали костяшки счетов.
— Пятнадцать сорок, — произнес звучный, сдержанно-радостный голос.
— Ого, — зашумели рыбаки, — на сколько выдули! Так вы, Александр Сергеевич, и домой не доберетесь… Подчистую обобрали вас.
— Пустяки! — Отец сделал рукой протестующий жест и полез в боковой карман спортивной куртки на «молнии».
Вдруг в ларьке погас свет, и раздался испуганный голос тети Поли: