По сырым от росы кладям прибежали они к унгаровскому дому. Дом молчал. Поблизости у причала стояла фелюга, а уходили унгаровцы на подрезку ставника только на ней.
— Выходит, они здесь? — сказал отец, кутаясь в плащ.
Павлик заглянул в окошечко и увидел спящих рыбаков. Он ничего не понимал.
— Может, их надо разбудить? — спросил Павлик.
— Вряд ли. У них будильник есть… И зачем мы с тобой так рано поднялись? Ох как спать хочется! — Лицо у отца было со сна помятое, под глазами набрякли и чуть отвисли сероватые мешочки, в эти утренние минуты было видно, что он немало пожил на земле.
Солнце еще не взошло, и небо на востоке было нежно-розовое, легкое, как на картинках бездарных базарных мазил, продающих лакированные фанерки с идиллическими пейзажиками: хатки, заря, кипарисы…
Из клочьев тумана высунулся острый задранный нос моторки.
— Доброе утро, — сказал какой-то человек.
— Здравствуйте, — хором ответили Павлик с отцом.
— Да что вы чикаетесь, будите их! Разоспались.
Отец пожал плечами. Лодка унеслась в сторону Дуная, и они так и не узнали, кто это был.
Небо все пуще наливалось розовым. С легким щебетом носились ласточки. Где-то подала кряхтающий голос сонная лягушка и тут же смолкла, точно поняла: нельзя такими звуками ломать красоту и свежесть утра. С метелок камыша зябко падали капли. На том берегу желоба в развесистой иве снова заработала безотказная кукушка.
Дверь дома вдруг отворилась, и на крыльцо вышел сонный Унгаров, босой, в кое-как подтянутых штанах, в расхристанной нижней рубахе. Почесался под мышками, протяжно зевнул:
— Не пойдем сегодня… Слышите, как море шумит? Нельзя подрезать при большой волне.
Опять зевнул, помял в руке небритое, чуть отекшее худое остроносое лицо.
— Раза два уже выходил — шумит… Идите спать.
— Беспокойный, — сказал отец, когда они возвращались к своему домику, — простой человек, а какой…
Спалось Павлику плохо. Он ворочался, горевал, что все так получилось, что море шумит, а это ни к чему.
Он встал около семи утра, когда отец еще спал, и вышел из дому. Многие рыбаки уже вернулись и чистили рыбу на уху. У причала рыбоприемного пункта стояло небольшое суденышко «Байкал», и Костик с рабочим Титом стаскивали с него ящики со льдом и солью, грузили в решетчатых деревянных контейнерах сардель и более крупную рыбу вчерашнего и сегодняшнего улова.
Павлик подошел к Тамону. Встав для удобства на одно колено, дед топором разделывал севрюгу: отсек хвост, нарубил, но не до конца, чтобы рыба не распалась. На досках причала, рядом с его сапогами, лежали зыбкие внутренности, и было отчетливо видно, как беспрерывно, с правильными промежутками сокращается и пульсирует маленькое темно-розовое сердце.
Павлику стало не по себе, и он отвернулся.
Отставив топор, Тамон принялся ножом разделывать внутренности, отделять желчь, потом стал вырезать и скоблить плавательный пузырь, очищая от слизи.
— Поймали? — спросил Павлик.
— Трех сдали, сорок кил потянули, а эта на пропитание… Заходь с батькой.
— Спасибо. А зачем вы очищаете пузырь?
— Это клеенка. Повешу его на плетень, высохнет, а потом все склеивать можно. Даже стекло берет.
Тамон пополоскал изрубленную севрюгу в воде, красными короткими пальцами потер внутри вскрытого брюха, смывая кровь.
Павлик оглянулся на доски. У грубых, просмоленных, высоких — до пояса — рыбацких сапог Тамона еще сокращалось севрюжье сердце. Павлик быстро пошел к мосткам и здесь услышал хриплый мужской крик и высокий, с надсадом — девичий. Громадная, метра с два, похожая на акулу белуга с вспоротым животом лежала на причале. Крик раздавался в весовой. Бежать туда, как ротозею, было неловко. Павлик присел возле белуги на корточки. Кончиками пальцев потрогал плавники, скользкую шкуру. А до его слуха долетал Алин голос:
— Хватит уже! Совсем на голову сядете! Всем икры захотелось…
— Так ведь сто грамм прошу… Под закуску…
— Все мало? Вон сколько рыбы себе навялили, и сельди соленой полно!..
— Ох, какая ты несговорчивая! — говорил хрипловатый голос. — Много прошу будто. Дьяков разрешает…
— Рыба уже не его, — твердила Аля, — сам получил триста граммов, как поймавший, а тебе ни грамма… Закон такой…
К ставнику они выехали поздно, часов в шесть, на вечернюю подрезку.
Павлик с отцом сидели на фелюге, а звено разместилось в огромной лодке — магуне, и шла она на буксире за фелюгой. Отец что-то набрасывал в блокноте на носу фелюги, а Павлик пристроился рядом с Филатом.
Локти шкипера лежали на рубке. Слегка согнувшись, он глядел вперед и правил ногой — она упиралась в румпель. Замасленная кепочка его торчала козырьком вверх. Скуластое, неровно загоревшее лицо, отчего оно казалось грязноватым, было внимательно и строго.
Рыбаки, сидевшие внизу, на днище и по бортам магуны в заношенных, обтрепанных телогрейках и пиджаках, были сумрачны и молчаливы. Один, надвинув на лицо зимнюю армейскую шапку, дремал, другой, перевалившись через борт, набирал в кружку дунайской воды — набрал, выпил и передал другому — пожилому, с грустным, обрюзгшим лицом. Всех их Павлик видел за столом и в ларьке, но не знал еще, как кого зовут.