Игорь смотрел на него. Губы поджаты. Сух, непроницаем. Лицо в бурых пятнах загара, тонкий нос облупился. Что-то общее — и этот нещадный загар, и сдержанность, и одежда — объединяло его сейчас с Тамоном и со всеми теми, кто жил в этих плавнях. Но вот губы Игоря иронически шевельнулись, скривились в одну, потом в другую сторону. Павлик хмыкнул — сразу Игорь стал обычным московским парнем, смешливым и независимым, которого Павлик хорошо знал.
Вот Игорь нагнулся и что-то поднял из-под ног.
— Возьми! — Павлик поймал ватник.
Стал натягивать его, пропахший бензином и еще чем-то непонятным. Запахнулся, как в стеганое одеяло, и согрелся.
Небо на востоке быстро розовело. Застыли в ожидании солнца по берегам плавни, замерла и вода, гладкая, сизая от утреннего холода.
Они вышли не первые. Слева и справа отваливали от причала моторки. Кое-кто маячил впереди, на Дунае, куда впадал желоб.
Тамон поерошил короткопалой рукой рыжеватые усы, покачал головой и что-то сказал.
Игорь приложил к уху ладонь.
— Проканителились! — прокричал Тамон.
Вот и желоб, и Дунай позади. Они, как и вчера, вылетели в открытое море. Краешек солнца высунулся из-за горизонта. Море искрилось, пересверкивало тысячами бликов и красок, играло гребешками, слабо вздыхало, приподымая моторку, и широко дышало в лицо прохладой. Павлик замер. Разве можно было это написать, закрепить в неподвижных красках, приговорить к холсту? Краски на холсте или бумаге не умеют вспыхивать и меняться, даже краски гениальнейших мастеров — а они пытались это сделать! — не в силах плеснуть на тебя эту силу и мощь морского утра, этот звон, свободу и ширь воды, эту нежность, ярость, неразбериху, блеск, сумятицу цвета…
Лучи прорвались, хлынули, затопили мир, и море полоснуло по глазам Павлика. Он прикрылся от них локтем, так нестерпимо кричал весь этот утренний мир красками.
А Игорь видит это каждый день. Ну, может, и не каждый — иногда над морем тучи, туманы, хмарь, — но и тогда у моря свое лицо, и, возможно, оно не хуже, чем сейчас.
Брат сидел рядом с Тамоном. Сидел, как сидят все рыбаки, свободно и расслабленно, привалясь спиной к борту. Сидя так, не устанешь — тело отдыхает.
Что случилось у них вчера? Почему отец так рано вернулся? Поругались?
Солнце уже наполовину вышло из-за горизонта, раскаленное, брызжущее огнем, и выходило все больше и больше. Даже удивительно было, как быстро движется оно по небу! Только и заметишь это при восходе. А еще при заходе, когда солнце уходит за черту, только на другом конце горизонта…
Тамон привстал коленями на сиденье, потянул рукой снасть и принялся из-под ладони смотреть на море, куда-то вбок. Солнце било в глаза и мешало.
— Кажись, есть что-то! — Тамон сильно убрал газ.
Лодка пошла тише.
Павлик придвинулся к Игорю и крикнул на ухо:
— Что есть?
Игоревы губы щекотнули его ухо:
— Кашалот…
Павлик отпрянул от брата: так он и будет теперь все время издеваться над ним?
Скоро Павлик заметил в море черные точечки поплавков и всплески рядом с ними. Тамон шел вдоль снасти. Совсем убрал газ, потянул за толстую веревку. Павлик вцепился руками в просмоленный борт. Внизу ходила рыбина — большая, гнутая, черная сверху.
— Какая! — прошептал Павлик, точно мог испугать ее.
— Мелочь, — Игорь выкатил из-под ног увесистую дубинку-чикушку. — Подай-ка темляк, — он показал на острый багорчик с веревкой, лежавший под сиденьем.
Павлик подал. Он почти не дышал.
Тамон подгреб одним веслом, нагнулся, как-то небрежно сунул в воду темляк, что-то сделал там, и рыбина очутилась в воздухе. Сильно ударив хвостом, стрельнула брызгами и тут же плюхнулась им в ноги. Забилась, заработала всем телом.
— Зараза! — выругался Тамон, утирая лицо рукавом телогрейки. — Росту с вершок, а шуму на пуд!
Игорь стремительно и точно стукнул чикушкой по затылку рыбы, и хищно изогнутое тело ослабело. Павлик впился глазами в строчку ромбов на ее боку. Эх, альбомчик бы сюда! Мигом набросал бы. Кто ж думал, что им так повезет? Да и не знал он спросонку, куда тащит его брат.
— Хоть бы икряная была! — Игорь потрогал белужье брюхо.
— Жди, — вздохнул Тамон, — холостая!.. Сердца не много нацепляло?
«Так они называют медуз», — вспомнил Павлик.
— Да не очень чтоб.
Тамон натянул на рыбину брезент и стал из-под ладони озирать море. Солнце оторвалось от воды и слепило не так сильно.
— Греби, — сказал дед. Игорь сел за весла, а Тамон стал неторопливо перебирать руками снасть.
Павлик перегнулся через борт. Вода была прозрачна, и было хорошо видно, как лениво покачиваются и поблескивают оранжевой краской отточенные крючья на поводках — смазали, чтобы ржа не ела. Висят они в глубине, опасные, как мины, поджидают рыбий бок или хвост, и нет от них спасения!
— Быстрей греби!
Тамон выставил рыжеватую бородищу в море.
— Есть? — спросил Игорь.
— Греби… Тише… Стоп.
Павлик увидел, как внезапно набухли вены на Тамоновых руках, держащих снасть, как вытянул худую шею Игорь. Море у лодки было обычное, спокойное и только потеряло почему-то прозрачность. У борта Павлик увидел широкую тень.
— Ого, — тихо сказал Игорь.