— Будь спокоен! — крикнул Павлик, поглядел на согнутые спины рыбаков, на пляшущих рыбин, на кипящее море и сразу забыл про боль в руках. Кинулся к рыбакам, потянулся к сети и стал выпутывать из ячей холодных толстых рыбин. Он швырял их на дно, взвизгивал, отдирал от ячеи за шершавую спину большого краба, вздрагивал в азарте, отпускал и выбирал сеть. Петр, стоявший рядом, немного потеснился:
— Полегче, полегче… Так не хватит надолго…
Вытащил запутавшуюся в складках странно-зеленую севрюгу и швырнул в волны.
— Зачем вы? — вскрикнул Павлик.
— А что толку-то с нее? Есть не станешь — горькая.
Объяснять было некогда. Волны плескали в борт, обдавали брызгами и водяной пылью. Сильно качало, и кружилась голова, кружилась не то от качки, не то от хмеля азарта.
Потом долго расправляли и на ходу штопали сеть, ставили ее на свое место, убирали в корзины рыбу, выбрасывая за борт мелочь и водоросли, потом выводили магуну из путаницы тросов, доставали громадные весла и в ветреных сумерках пошли по волне к фелюге, засветившей сигнальные огоньки.
— Полезете обратно или здесь останетесь? — крикнул Филат, укрепляя буксирный трос на гаке фелюги.
— Как, Павлик? — спросил отец, готовый перелезть на уютную фелюгу.
— Здесь, — отрезал Павлик.
— Здесь так здесь. — Отец подул на ладони и, как только фелюга затарахтела, сделал брезгливый жест, точно отряхнул руки от чего-то мокрого и неприятного. Потом опустился на корточки и придвинулся к рыбакам. Они, как и прежде, сидели на дне по бортам, и, наверно, снаружи казалось, что магуна пустая. Фартуки и рукавицы валялись в сторонке, в корзинах тяжело шевелилась рыба, резко пахло смолой и застарелым потом стеганок. В небе остро светили звезды, и Павлику было так неуютно, так непривычно и удивительно…
Рыбаки сидели, ссутулясь под защитой бортов, темные и сумрачные, курили и больше молчали. Молчал и отец. А Павлику не хотелось сидеть вот так, сидеть и молчать, когда вокруг было так необычно.
Он привстал и увидел на горизонте, но совсем недалеко, город весь в огнях — высокие дома, маяк и зыбкое сияние над ними. Наверно, это и была та самая Сулина, о которой говорил Филат, ногой двигая руль фелюги. Но Филата рядом не было, люди молча курили под бортами, и Павлик так и не решился спросить, что это за огни. А если бы и спросил — долго не простил бы себе: ведь не мальчишка он уже, черт побери!
Назад шли долго, куда дольше, чем сюда, к ставнику, и от плеска волн в борта и покачивания Павлик стал чуточку дремать. Он сидел рядом с Петром и Унгаровым, сунув руки в рукава, чувствовал крепкий запах их тел и табака и не видел берегов, а только высокие звезды над головой. Их было много в небе, как рыб в море, а может, еще больше…
Проснулся Павлик от сильного толчка, разлепив веки, зевнул, почувствовал ноющие ладони со стянутой кожей. Вдруг с него совсем согнало сон: он увидел Игоря.
Брат стоял на причале и помогал привязывать фелюгу.
Только сейчас понял Павлик, как соскучился по нему за эти дни — ведь и поговорить-то не успели! Он спрыгнул с магуны и хлопнул Игоря по спине.
— Ты что так долго пропадал? Больше не уедешь? Не уезжай!
— Посмотрим… Давай, отец, руку, — Игорь подошел к магуне, — сорвешься еще… Ну как?
Отец не взял протянутую руку.
— Благодарствую. Я еще не так беспомощен… А поездка была превосходной, просто великолепной! — громко сказал он.
Павлик быстро оглянулся: никто из рыбаков, кажется, не слышал.
— Ну, идемте ко мне, — сказал Игорь.
— Поехали, сын, раз официальное приглашение поступило.
Они вошли в маленькую хатку, ту самую, возле которой отец рисовал Тамона. Внутри было не слишком уютно: три койки с прожженными солдатскими одеялами, у окна самодельный буфетик, стены пустые; правда, пол, неровный и щелястый, был подметен, а на столе ярким пятном белели чистые газеты.
— А это что? — Павлик показал на большую фанеру, висевшую на стене, — женщину с ребенком на руках; они были написаны резко и твердо.
— Ах ты, — всплеснул руками Игорь. — Единственное, что забыл снять, и то заметили! Рыбацкая мадонна это…
— Неряшливо, но сильно, — сказал отец, — я ведь всегда говорил, что ты талант… Но очень неряшливо. И все-таки действует. Намазал, наляпал, ни черта сразу не поймешь, а приглядишься — пробирает. Уловил что-то. Что, а?
— Да ладно, — сказал Игорь, — чего там. Ловил, да не поймал. Удивляюсь, что ты еще что-то находишь в ней…
Отец быстро повернулся к нему.
— Это почему же?
— Понимаешь, папа, мы с тобой не совсем одинаково смотрим на искусство. Я не знаю, признал ли ты даже сегодня Ван Гога, Матисса и Петрова-Водкина, хотя наши самые закоренелые ортодоксы теперь вынуждены считаться с ними, и…
— А я и сейчас повторю, — запальчиво сказал отец, — что твой Ван Гог — это гениальный неуч, и не больше, пройди он настоящую школу, он писал бы как следует, а не мял бы форму, как вареную картошку, — вспомни его «Едоков», не калечил бы натуру. Ведь покажи его картины детям — спать не будут…