— А почему ты думаешь, что я решил остаться здесь? — спросил Игорь. — Я просто хотел узнать, как живут люди, и порисовать их.
— Поздравляю, — сказал отец. — А я уж думал, что ты решил стать рыбаком, навсегда приобщиться к здоровому физическому труду. А у тебя, оказывается, серьезные нравственные искания…
Павлика почему-то всегда немного коробило слово «нравственные»: было в этом слове что-то скучно-правильное, что-то от популярной лекции.
— Можешь считать и так, — сказал Игорь, — не возражаю.
— Говорят, ты и жениться не прочь? — спросил отец. — Кто ж объект? Эта самая девочка?
Игорь издал какой-то странный звук.
— Что ж, она ничего сложена — многие позавидуют, хотя и тонка чересчур… и очень не глупа, я не раз беседовал с нею. Но, но ты понимаешь?..
— Что «но»?
У Павлика сильно забилось сердце и зазвенело в ушах, он приподнял голову.
— Хочу, чтоб ты понял меня правильно… Знаю, эта область деликатная. Понимаешь ли… Ну как тебе лучше сказать… Словом, я не уверен, что она долго будет тебе интересна. Пройдет первый угар, ну и… В молодости мы бываем такими глупыми… В том числе и я…
— Пап, не надо.
— Пойми, я же не против. Она, по-моему, очень милая девочка, и, верю, тут можно потерять голову. Но почему ты не хочешь прислушаться к совету… ну, скажем, не отца, а старшего товарища, дожившего до седин и кое-что кумекающего в этом запутанном и не очень-то нежном мире…
— После, папа, не сейчас, — попросил Игорь.
— Почему? Я ведь желаю тебе только добра… Надеюсь, ты понимаешь это?
— Понимаю. Все равно.
— После так после, — сказал отец, — по-моему, раньше ты больше мне доверял.
— Ты уже и обиделся? — сказал Игорь.
— Нисколько. Ты почти взрослый, понимаю, можешь поступать как хочешь, но не стал ли ты слишком самоуверен? Талант требует ответственности и дисциплины…
— Вполне согласен.
— Вначале выслушай меня, — продолжал отец. — Я приехал сюда, чтоб понять тебя и, возможно, помочь… Тебе давно пора возвратиться. На кого похож стал!
Игорь молчал.
— Я уже тебе говорил — всю технику здесь растерял. Многое приобрел, но главное ушло. Да это и понятно: при таких условиях, в таком окружении. На кого тебе равняться, кого слушать?
— Ого, учителей у меня здесь хоть отбавляй! — весело сказал Игорь.
— Я говорю серьезно. Ты чересчур слился с ними, ничем не отличаешься от них. Нашему брату нельзя слишком растворяться в окружающем. Никогда нельзя забывать, кто́ ты и что́ ты. А то запросто себя можно утратить.
— Ох, папа, папа, думал к осени вернуться, а после твоих слов, пожалуй, придется задержаться: ты меня перехваливаешь — я еще не целиком слился с ними…
Павлик слушал все это с бьющимся сердцем. Он вдруг понял: да, они приехали сюда, за тысячу километров, даже больше, и вот отыскали брата, и отец лежит рядом с ним на песке морского залива — лежит рядом, но, оказывается, Игорь не стал ближе к отцу.
— Очень мило, — сказал отец, — очень мило с твоей стороны… Ну что ж, скажу хоть твоей матери, утешу ее, что ты, возможно, еще станешь художником, что тебе нужно слиться с трудовым народом, чтоб разобраться кое в чем… Но это потерянное время!
— Нет, ты скажи матери другое. — Голос Игоря вдруг стал мягким, тихим.
— Что же?
— Скажи ей, что я решил стать человеком…
— Ого, вот это новость! Значит, раньше жил не среди людей? Так!
— Не так… Ну зачем ты все переиначиваешь, пап? Я просто понял, что, прежде чем стать кем-то и чем-то, надо стать человеком, что искать новое нельзя с пустой душой…
— Ясно, — сказал отец. — Значит, в Москве у тебя таких условий не было? Так?
— Дома я был весь в теории. Откуда же я мог сообразить, что к чему?
— А здесь сообразил?
— Почти…
— И в чем же дело?
— А в том, что надо жить с людьми и для людей.
— Для этих вот рыбачков, от которых ты без ума…
— И для них… Отец, что ты о них знаешь? Не обижайся, но ты никого не знал и не знаешь, кроме себя. Ты не в силах вылезти из себя и хоть на миг побывать в чужой шкуре, а разве без этого можно быть настоящим художником?
Все тело Павлика покрылось потом. Сердце его то замирало, то принималось бешено стучать.
— Ты просто глуп, — сказал отец, — глупый, вздорный, заносчивый мальчишка! Ну что мне с тобой говорить, ты ведь все равно ничего не поймешь.
За гребнем дюны воцарилось молчание. И тем отчетливей стали доноситься с берега крики и вопли Витьки и Али. Павлик весь горел. Он не мог лежать вот так неподвижно. Надо было броситься к отцу и брату, что-то сделать, помочь, оказать, как при несчастном случае, первую помощь… Но что он мог сказать им? Что?
Что-то новое, что-то простое, но такое громадное и сильное надвигалось на него, переполняло, захлестывало.
Как мог Игорь сказать отцу такое? Все это, наверно, правда, но правильно ли делает брат, что с такой резкостью говорит? Может, об этом надо было бы сказать помягче, а может…
Просто голова идет кругом от всего этого.
— Ну что ж, я, пожалуй, даже рад, — сказал отец. Но голос его говорил как раз о другом. — Сегодня в этих дюнах я узнал потрясающую, интереснейшую новость…