— Прости меня, отец, — каким-то совсем другим, погрустневшим голосом произнес Игорь, — я не хотел тебя огорчать, а пришлось. В Москве я не мог этого сказать, потому что не знал, а здесь вот понял: ты человек сильный и способен был на большое, но…
— Хватит. Замолчи. Ты слышишь?
— Слышу. — Игорь стал говорить прерывисто. — Я хочу, отец, чтобы ты… чтобы ты стал настоящим…
В его голосе зазвучало что-то робкое, похожее на старую давнюю просьбу:
— Отец…
Из-за дюны с криком вылетел Витька. В руке его был лиловый букетик «елочек», отобранный у Али. Со смехом и криками гнались за ним девушки, поднимая босыми ногами пыль.
Часа через два в тех же лодках вернулись они в Широкое. Отец был замкнут, но все же по его лицу нельзя было догадаться, что он так жестко говорил с сыном. Игорь тоже больше молчал, и лицо у него было грустное, непривычно мягкое и доброе.
На половине пути отец даже попросил Игоря дать ему погрести, и тот охотно, пожалуй, даже слишком охотно согласился.
Вечером отец сказал Павлику:
— Уезжаем.
У Павлика даже краешки губ опустились.
— Когда?
— Завтра.
Павлик, конечно, знал, что после такого разговора вряд ли отец захочет долго оставаться здесь. Но кто бы мог подумать, что уедут они так скоро!
— Па, не надо, — попросил Павлик. — Поживем еще денька три. Ты ведь и порисовал мало. Здесь такая натура… И вообще…
— Что вообще?
Павлик замялся.
— Я хотел бы здесь еще пожить.
— А мне тут делать больше нечего. Соберись.
Отец ушел.
Через три минуты Павлик сидел у брата.
— Игорь, как тебе не совестно? Как ты мог так?
Игорь пожал плечами.
— Будь уверен, я отношусь к папе не хуже, чем ты… Не удержался. Ну кто же с ним поговорит еще? Кому это надо? Ведь он не стар еще, наш папка. Другие в его годы только начинали, и он всех нас еще сможет удивить, если захочет… Понимаешь, парламентер?
— Понимаю, — вяло сказал Павлик. — Тебе оставаться, а нам-то уезжать, и все из-за тебя…
— Ну ладно, не обижайся и не трогай больше отца… Понял?
— Все за ребенка считаешь?
Павлик понуро ушел и скоро явился с рюкзаком.
— Возьми. — Павлик стал выкладывать из рюкзака альбомы, бумагу, краски, уголь…
— Ты что, сдурел? Папка голову открутит! Чем он будет работать?
— А это не его. Это мое.
— Как же ты будешь?
Павлик обреченно махнул рукой:
— Пустяки… Что́ я? Все равно домой едем… А вот ты…
— Домой? А как же командировка? Вы ведь меньше недели тут…
— Не знаю. Как папа захочет. Его дело… Слушай, — спросил он вдруг брата и нахмурил лоб. — А что все-таки за парень Витька? Он не очень чтоб, а?
Игорь провел пальцами по толстому шершавому листу.
— Не очень…
На «Байкал» они опоздали. Он ушел почти из-под носа, ушел раньше обычного на полчаса, ушел, груженный свежей рыбой последнего улова, и Павлик с отцом увидели только его дымок над плавнями.
Отец выругался и опустил на клади чемоданы.
— Уже уезжаете? — удивился причальщик. — Так ведь на лов хотели сходить в лодке…
— Мало ли что хотел. — Отец махнул рукой и отвернулся.
Лаврен постоял немного, смущенно потер нестарое, но уже с увядшей морщинистой кожей лицо и побрел от них, низкорослый и коренастый, косо неся свой небольшой горб. Потом обернулся:
— Может, кто собирался в Шараново, покричите.
— Хорошо, — сказал отец, не глядя на него.
Скоро и в самом деле показалась моторка с зелеными снопами камыша, снопы торчали с обоих бортов, точно гигантские усы.
— В Шараново? — крикнул отец.
— Не смогу, — отозвался рыбак, увидев их с чемоданами на кладях, — перегружен, шатко!
— Дождешься от них, — сказал отец и сунул руки в карманы.
С час просидели они в кустах, сойдя с кладей. И Павлик был рад этому: уж очень не хотелось встречать знакомых и отвечать на их вопросы.
Наконец справа мощно заработал невидимый мотор, и скоро из-за нависших над желобом верб показалась громадная лодка-каюк с тремя рыбаками в темном.
— В Шараново?! — снова закричал отец, вскакивая с чемодана.
— Идите на причал! — крикнул один. Лицо его показалось Павлику знакомым.
Отец подхватил чемоданы, Павлик — рюкзак, и они помчались к причалу, влезли в приставший на секунду каюк и двинулись по желобу. У причала рыбоприемного пункта, того самого причала, на котором только позавчера лежала гигантская белуга, пойманная дедом Тамоном, Игорем и немножко им, Павликом, стояло несколько моторок, и Костик в выгоревшей тельняшке, измазанной на боку смолой, окатывал из ведра доски. Больше знакомых не было видно.
Костик так был занят делом, что не поднял даже головы, когда каюк проходил мимо.
Зато Емелька Унгаров, маленький, крепкий, с черным, облупленным от солнца лицом, широко расставив ноги, стоял на причале у фелюги и смотрел на желоб.
— Совсем? — крикнул он. — Кончилась экскурсия?
Отец уставился в ребра каюка, и Павлика непоправимо обжег стыд.
— Совсем! — крикнул он и хотел что-то объяснить, но ничего нужного не пришло сразу в голову.
В лицо дул сильный ветер, и листья на большой старой иве у причала, где стояла фелюга, сверкали серебряной изнанкой.