Куроки оторвался от листа бумаги. А еще недавно он был в Женеве, в том теплом августе двухтысячи первого.
Принц стоит, чуть прячась за колонной и наблюдает за входящими в зал людьми. Он совершенно не желал находиться на этом форуме, но отец решил иначе. Вокруг отточенные улыбки и тихие, едва различимые переговоры, но все чем-то точно взбудоражены.
– Я не думаю, что это хорошая идея, – внезапно он слышит знакомый голос и почти рядом с ним проходит Анна под руку с Виктором Руже. Она что-то настойчиво ему объясняет, но мужчина, с легкой улыбкой на губах, качает головой и кратко возражает.
Куроки двинулся за ними чуть позади, дабы не быть замеченным и не привлечь внимание. Он отчаянно пытался понять суть их разговора, так легко менявшего языки произношения. А еще он не мог спокойно за ними наблюдать, старался каждой клеточкой тела насладиться ее таким близким присутствием. Впитать в себя. Беспокойно Куроки постоянно хмурился, словно он так долго смотрел на солнце, что оно начало разрушать сетчатку его глаза. Что же это такое?
Все гости форума начали усаживаться на свои места и юноше пришлось занять свое, на ряд позади делегации из Грепиль. К наблюдаемой парочке, к его облегчению, присоединился старик (Куроки понял, что это министр Пруст). И стало как-то легче дышать: теперь внимание Анны привлек докладчик и временами министр, что что-то ей пояснял. Юноша глубоко вдохнул, как советуют в фильмах, и выдохнул. Вот только ничего не изменилось. Сердце в его груди изображало заводную мартышку с тарелками, отбивая учащенное биение. Слышал ли он докладчика? Определенно нет, хоть на его лице и царствовала крайняя заинтересованность, напущенная специально для сидящего рядом помощника и фотокамер. Сейчас его определенно точно волновал вопрос, чувствует ли Анна тоже самое видя его с Сорой? Ему, отчасти эгоистично и понятно, хотелось чтобы ей, как и ему было, хоть немного, но больно. Глупо. Как же глупо. Они не признавались друг другу в любви и клялись в верности до смерти. Просто были. Просто почему-то чувствовали притяжение, которое невозможно было нормально осмыслить и дать реальное описание. Это притяжение отпускало, уставая от времени и расстояния, но билось в восхищении, от одного лишь упоминания. Он где-то читал, что после всех этих мук, он сможет любить Анну как сестру. Оберегать, любить. Как сестру. И в свои двадцать четыре он и вправду на это надеялся. Надеялся, что перестанет прокручивать в голове ее голос, произносящий отрывки фраз, не будет перед глазами мелькать улыбка и морщинки у глаз. Наваждение пройдет, словно вчерашний дождь, ставший мифом.
Но уже тридцати двухлетний Куроки вздохнул: он так и не избавился от своей влюбленности. Видно первая любовь живет в нас всегда. Вот только она уже не звала его совершать глупости, кидаться в омут с головой. Перед глазами стоял слегка размытый идеализированный образ двадцатилетней девчонки, с глазами полными восхищения. Все стало тусклее.
Жаль он не знал, что чистое, не наигранное восхищение еще не скоро вернется в глаза этой двадцатидевятилетней девчонки. Она просто чуть отдалится от него. Не решится рассказать о своих бедах, оставив незапятнанным свой образ, сотканный из счастья и удачи. Не захочет сочувствия и слез, которых в ее закрытом маленьком мирке и так достаточно.
Виктор, чуть слышно постучав в дверь, зашел в ее "святыню" – кабинет. Его хозяйка что-то тихо читала, чуть склонившись в своем темно – зеленом викторианском кресле, подаренном Виктором на пятилетнюю годовщину. Мужчина осторожно, чтобы не потревожить жену, наклонился к проводу телефона, стоявшего на тумбочке у входной двери. Они с Марией приняли решение отключить его, дабы никто не посмел нарушить покой данной комнаты.
– Знаешь, я всегда хотела прочесть ее Роуз, – Анна выпрямилась, но не повернулась к нему. Легкая серая шаль, что укрывала ее ноги, была освещена отблесками пламени в камине. А ведь был жаркий сентябрь. Виктор, встав с корточек, подошел к жене, легко коснулся губами ее лба, отметив, что температуры нет второй день и сел на ковер у ее ног, облокотившись спиной на них. Раньше они так часто сидели: Анна слушала его истории, перебирая его темные волосы, приводя их в беспорядок. Сейчас же он не собирался ничего говорить. Слов не осталось. Все вылетело с тем криком, когда врачи сообщили ему, что не смогли предотвратить потерю ребенка. Какая точная формулировка, от которой до сих пор воротит.
