Юлька не видела, когда он подошел сюда. Водитель взглянул на него и ничего не сказал. Блеснув промасленными штанами, он полез в кабину. Тягач взревел, тронулся, и трос, петлей перехлестнувший дом у завалинки, натянулся.
— Красота! Да здравствуют коммунальные услуги! — закричал Жорка Бармашов.
— Во-во, — снова вмешался Чекмарев. — Не забудь уборную обновить. Вы же без теплой-то не можете…
— А тебе кто мешает теплую иметь? — рассмеялся Пашка. — Сам ведь дом строишь. Парок проведи туда, батарею поставь. А еще лучше — с электроплиткой!
— Да, строю! Я-то дострою! — почти выкрикнул Чекмарев и начал шарить по карманам, отыскивая папиросы. Он еще что-то сказал, но слов уже не было слышно: тягач поднатужился, дом крякнул и косо сдвинулся с места. Через минуту, когда тягач остановился, то, что было Наташиным домом, стало просто грудой полусгнивших бревен, пересохших досок, дранки, штукатурки и обрывков толя.
Дома больше не было. На том месте, где он стоял, остался неровный темный квадрат. На него падал снег.
В этом доме, после того как похоронили тетю Машу, Юлька была с Наташей. Пыль ровным слоем покрывала пол, стены, стол, стулья, пузырьки с лекарствами на тумбочке перед кроватью. Но больше всего Юльке тягостно было видеть овальное зеркало на стене: его словно затянуло холстиной.
Пока Наташа собирала книжки, белье, укладывала их в небольшой чемодан, Юлька стояла посреди комнаты, боясь прикоснуться к чему-нибудь. Когда они уходили, Наташа задержалась в дверях, долгим взглядом обвела комнату и вздохнула. Дверь она прикрыла за собой осторожно и плотно, навсегда.
На улице тогда их ждал Егоров. Он молча взял у Наташи чемодан и зашагал рядом. На нем была рабочая спецовка — он только что сменился, — и от него пахло паровозной гарью.
Поселившись наверху, Наташа каждый вечер приходила к Юльке и Лизе. Юлька знала, что она придет, и ждала ее.
Однажды Наташа появилась у Юльки раньше обычного в своем ситцевом будничном платьице, в рабочей куртке с подвернутыми рукавами, без косынки. Юлька увидела ее сразу всю — от поцарапанных носков туфель до буйной копны светлых волос, увидела и поняла: с Наташей что-то случилось.
Глаза у Наташи необыкновенно синие и большие. Впервые после смерти тети Маши Юлька видела ее такой.
— Слушайте, девчонки, — сказала Наташа. — Аврал! Бери, Юлька, ведро и марш за водой! Лиза, давай тряпки, сейчас будем переворачивать вашу келью вверх ногами!
Два часа они втроем с веселой яростью скребли и чистили комнату. Они передвигали кровати и тумбочки, трясли одеяла, убирали скатерти и кружевные занавески, которые всюду понавесила Алевтина.
— К черту! — бушевала Наташа.
Юльке ее жилище всегда казалось уютным и чистым. И вдруг — столько мусора, пыли, ненужного хлама. Она дважды выносила мусор в ведре на улицу.
Наведя окончательный лоск, Наташа умиротворенно сказала:
— Эх, всю бы жизнь вот так перетряхнуть!
Юлька вспомнила это, пока они стояли с Наташей у разрушенного дома…
Снег падал и падал. Чекмарев зашагал прочь. Андрей, молчавший все это время, проводил токаря долгим взглядом, пока фигура его не затерялась в снегопаде.
Водитель тягача вместе с напарником освободили трос. Тягач, разбрасывая гусеницами ошметья снега, загрохотал к следующему дому.
Толпа на дороге не убывала. Наоборот, казалось, она даже росла. Наверное, не нашлось ни одного человека, который не был бы связан с Хасановкой.
Полвека назад здесь, среди таежного редколесья, рядом с небольшим, на два паровоза, кирпичным депо вцепилась в землю всеми четырьмя углами первая хата. По соседству поднялась вторая, третья… Редела вокруг тайга, рос поселок, рождались дети. Поселок разрастался в ширину, но от города его по-прежнему отделяла тайга.
Потом появились первые каменные дома, еще с узкими окнами и низкими дверями, со своей печкой в каждой квартире, со своим дымом над крышей, с дощатыми сараями в тылу двора. А эти здания, в одном из которых разместилось общежитие и куда теперь с такими хлопотами переселилась старая Хасановка, здания с широкими окнами, в которых рамы не загораживают света, возникли уже при Юльке. Может быть, ей надо было глядеть во все глаза, а получилось так, что только сегодняшнее утро заставило ее увидеть рядом с Хасановкой, через дорогу от нее, новый прозрачный от окон поселок, достойный этого могучего, не затихающего ни на минуту депо с бесчисленными огнями по ночам, с металлическим голосом сортировочной горки.
Дом за домом с годами вырастала Хасановка-Вторая, кирпичная. И если сегодня рушили Хасановку-Первую, то это должно было отозваться смятением и болью в чекмаревском сердце — он строил за железнодорожной насыпью собственный дом. Другим тесна была уже Хасановка, как старый пиджак на плечах. Они расставались с ней, может быть, с грустью, но легко, как Наташа.
