Вдруг я обо что-то споткнулся и упал. Во тьме нащупал ледяную глыбу, скользкую, с острыми зазубринами и отвесную, как стена. Это был торос. Я пополз назад и снова уперся в такую же глыбу. Метнувшись в сторону, я опять не нашел выхода. Мне стало страшно.
Медлить было нельзя, надо выбираться из ловушки. Но в какую сторону? Можно сделать два шага, и выйдешь туда, где ты только что был. А если забредешь в глубь этих ледяных скал? Я приткнулся к торосу. Выла вьюга, где-то со стоном ломался лед. Стужа пробиралась за ворот, к ногам, коченели руки. Я с трудом поднялся, нерешительно сделал шаг, другой… Наткнулся на торос. Ощупав его, вскарабкался наверх, спустился, пошел дальше… Еще торос, еще — и вот я на ровном месте.
Порыв ветра свалил меня с ног, я пополз, пригибаясь к сугробам. Тело наливалось тяжестью, желание уткнуться лицом в снег и отдохнуть становилось все неодолимее. Но я полз вперед. Вскоре почувствовал под руками что-то твердое. «Дорога!» Я нащупал колею, сделал попытку встать, но ноги подкосились: из мрака надвигались два огромных светящихся глаза… Я закричал, рванулся в сторону. А светящиеся глаза, в упор рассматривая меня, замерли на месте…
Кто-то приподнял меня, с ожесточением стал тереть онемевшие руки, лицо, и сквозь рев бурана я различил человеческий голос:
— Эх, паря, еще бы немного, и каюк тебе. Шофер, подсоби-ка!
Глава третья
НА СЕВЕР!
…Тишина, только тиканье часов над головой. Тихо и за стенкой, у соседей: все на работе. Потом часы зашипели и пробили одиннадцать раз. «День в разгаре… Чего же я валяюсь в постели?»
Рядом на столике — листок бумаги. Знакомый размашистый почерк жены брата:
«Лешенька! В обеденный перерыв не приду, сбегаю за пайком. Горячее молоко в термосе на столике. Можешь походить. Только, смотри, немного! Зина».
«Смотри!..» Предупреждает еще… Да меня в постели не удержит сейчас никакая сила! Хватит, за неделю-то належался.
Я подошел к окну, раздвинул занавески и невольно зажмурился от яркого солнечного света. Ранняя весна развернулась по-хозяйски. Улица ожила от множества лужиц и ручейков. Канавы наполнились грязно-мутной водой. От сырых досок тротуара парило. Даже сквозь двойные рамы доносились крики ребят.
А щека и подбородок все же болят. Обморожены… Вовка, Филя, Тоня… Лыжня, торосы, буран… Эх, лучше не вспоминать…
На стене против окна — фотография отца. Шапка с красногвардейской ленточкой, щетинистое лицо. А глаза какие-то удивительно живые, беспокойные. Они словно следят все время за мною. Сейчас отец смотрит строго, с укором: «Хвастун!» Ведь это слово я бросил в лицо Вовке. Однако как кружится голова. Нет, надо прилечь. «Хвастун, хвастун…» Что думают сейчас обо мне ребята?
— Леша, что же ты!
Это голос Зины. На лбу я чувствую ее прохладную ладонь.
— Ты все спишь, не надоело?
— Как же, я недавно вставал, в одиннадцать.
— Недавно! — засмеялась Зина. — Уже шесть, мы с работы пришли. К тебе, кстати, гость.
В коридоре раздались шаги. Одни — Павла, другие — незнакомые.
— Он не спит? — донесся чей-то басок.
— Проходите, Лазарев, проходите! — приглашала Зина. Она отвинтила блестящую крышку термоса. — А почему молоко не выпил?
— Ладно! — отмахнулся я. — Где же Лазарев-то?
Зина со стуком поставила термос на стол и вышла из комнаты. Вот так всегда — сердится из-за мелочей.
Я, кажется, вовремя оделся. В дверях стоял Павел, а рядом с ним — широкоплечий приземистый паренек. Оба в спецовках — прямо с работы. Но Вани Лазарева с ними не было.
— Знакомься, Алеха! — подхватив под локоть паренька, брат подвел его ко мне. — Не узнаешь? Василий Лазарев, с нашего завода.
«Как же я могу узнать, если это не Ваня Лазарев, а какой-то другой Лазарев!» — подумал я.
А глаза у брата хитрые-хитрые.
— Да, Алеша, еще бы немного… — сказал Лазарев.
И сразу я узнал этот голос: «Эх, паря, еще бы немного, и каюк тебе…»
Так вот это кто!
Я протянул Лазареву руку:
— Если бы не вы…
— Проезжали на машине, тут ты и подвернулся. Только и всего.
Павел подставил Лазареву стул:
— Поговорите, а я по хозяйству…
Оставшись вдвоем с Лазаревым, мы долго не решались завести разговор: сидели, присматриваясь друг к другу. Волосы у Лазарева черные, жесткие. На обветренном лице голубые задумчивые глаза. Увидев на стене двустволку, он спросил:
— Павла Семеныча?
— Его, — ответил я.
— А ты… охотник?
— Бывает, езжу на зорьки. — Вытащив из-за шкафа свою бердану, я протянул ее Лазареву.
— Твоя? — Его ловкие пальцы прошлись от ствола до приклада, и затем он осторожно поставил бердану к стене.
Я снова протянул ружье Лазареву:
— Это вам, — сказал я. — Насовсем!
— Зачем? Была у меня такая. Продал, как в город поехал. — Лазарев решительно отставил бердану. — На охоту потянет, тогда попрошу. Да ведь недосуг: с завода-то не вылазишь!
— Давно вы на заводе?
— Больше года. А все не могу обвыкнуть. Эх, и леса у нас в Забайкалье! — Лазарев достал кисет, отсыпал на кусочек газеты махорки, стал завертывать самокрутку. — Если бы не Павел Семеныч, катанул бы обратно в деревню. Не нравится мне здесь. Да вот твой брат не советует завод бросать… Куришь? — дохнул он дымком.
— Нет.
