Птолемей устало закрыл глаза. Скупая слеза соскользнула, спряталась в изгибе морщин, чтобы незаметно добраться до поседевшей бороды и затеряться среди волосков. Перед глазами, сквозь блуждающие волны неясно проявилось лицо Филиппа, кристаллизуясь и обретая очертания. Зевс! Громовержец, покрытый кучерявой порослью, словно катафрактарий(2) чешуей, окруженный стойким ореолом смешанных воедино запахов крепкого вина и мощного перетружденного тела. Филипп второй, царь Македонии. Бесцеремонно взойдя на трон, он был уже настоявшимся перебродившим вином, что тут же мощно излилось пенной лавиной. Сжав отсталую полунищую страну в мощный кулак, он заставил ее разогнуться и выплеснуть волю далеко за свои пределы. Словно дремучий полудикий варвар поднялась Македония, жестоко и нагло выказывая свои амбиции. Перепуганные фракийцы, недоумевающие иллирийцы, растерянные греки не успели понять, как и когда Филипп жестко преклонил их, сломал и воссел Зевсом повелевать. Он, как сосуд, смог вместить в себе бурлящую смесь противоречий. Являясь жестоким и бесстрашным воином, он в тоже время слыл тонким дипломатом и интриганом. Ненавидя женщин, он одновременно обожал их. Беря жен по любви, он никогда не выпускал из мыслей дальновидного расчета, даже более дальновидного, чем возможно было рассчитывать. Устраивая великолепные пиры, он не гнушался после напиться с солдатней. Беседуя с философами о возвышенном, Филипп обожал при этом самые грубые и низкие армейские скабрезности. Противоречия и железная воля сплавлялись в нем воедино, изливаясь мощным селевым потоком.
Обладая нюхом лисицы, македонец с детства видел в юном Птолемее благодатную глину и с малолетства лепил из него будущего стратега. Спешно выданная за Лага мать Птолемея, скрылась в родовом дворце и тихо угасла там в молчании и скорби от позора. Лаг, будучи уже немолодым человеком старательно обходил стороной разговоры о том, что взял в жены девицу с ребенком во чреве. Поговаривали, однако, что сам Филипп приложил к этому руку… ну, не руку, конечно. «Отец дал тебе имя! – частенько грохотал Филипп, гладя по загривку коренастого мальчишку. – Я же дал тебе кровь, а кровь от крови не отступится никогда»! И, как назло, словно в упрек позору матери, Птолемей совсем не походил на Лага. Широкий в кости, плотный и тяжелый, умный и настырный, он был детской копией самого Филиппа. Отдавая Антипатру подросшего мальчишку, Филипп рассмеялся: «Обломай у этого куста ненужные сучки! Хочу, чтоб в единый ствол пошел! И давай, не рассусоливай, вырасти мне достойную опору»! Птолемей почему-то вспомнил, как невольно отшатнулся, увидев впервые, как спружинили ноги царского коня, когда Филипп весом каменной глыбы взгромоздился ему на спину. Он жил неистово, несся, словно необузданный жеребец, и комья из-под копыт его жизни летели камнепадом на всех, ломая, калеча и убивая тех, кто не сумел увернуться. Да и умер македонский царь так же внезапно, как и жил. Стоял, приветствуя подданных, раскрыв объятья своей славе, как вдруг покосился и рухнул навзничь. Небесная твердь словно опрокинулась с высоты, сковав оцепенением все живое. Никто и не заметил сразу, как мгновением раньше подступил к нему телохранитель по имени Павсаний, перебросился парой слов с царем, а после быстро пошел прочь. Опомнились, бросились преследовать убийцу, когда тот уже вскочил на коня. Мощный жеребец власти потерял наездника, а обуздать такую зверюгу в тот момент не решился никто, и тогда случилось то, что… На опустевшем постаменте власти случился сын Филиппа Александр. Бойся, мир! Стенай, ибо к власти пришел тот, кто изменит все!
Птолемей задумался. Власть пожирает людей. Жажда обладания ею столь велика, что, не упившись кровью, утолить невозможно. Три мощных столпа, три атланта держали ее, и она незыблемой платформой покоилась на их плечах. И теперь со смертью Филиппа эта глыба медленно клонилась, сполна черпая краями взбродившую ненависть покореных. Два Филипповых стратега, два бывалых, переваливших шестидесятилетний рубеж титана, два мудрых полководца, Антипатр и Парменион, подобно ощетинившимся львам, что скалятся, вцепившись в землю мощными лапами, защищая детеныша, восстали, готовые растерзать любого, кто решит покуситься на установленный ими порядок. За грозным ревом бывалых вожаков никто не расслышал писка котенка. Никто так и не смог понять, как и когда он поднялся зверем, возвышаясь над обломками Фив и оторвав от добычи окровавленную морду, вдруг жестко и громогласно прорычал: «Я – царь Македонии Александр»! Две крови, две неуемные силы, что соединились в нем, смешались и выплеснулись редкостным сплавом мужества и безрассудства. Два полубога, два легендарных героя, Ахиллес и Геракл, давших ему кровь, могли теперь узреть сквозь пелену истории, как высится в Александре живое воплощение их славы.
