«В нашем прекрасном языке, созданном крепостными и мудрецами, одно слово обозначает два понятия: воля. Человеческое качество и свобода. Одно слово для двух абсолютных противоположностей, это нравится философам, чаще всего мистификаторам. То, что называют человеческой волей, выступает всегда как ограничитель свободы; свобода – лишь иллюзорное бегство перед лицом воли человека… Люди живут и действуют меж двух полюсов непостижимого. Я восхищаюсь детерминистами, считающими, что они это поняли. Хотел бы я поглядеть, как они займутся самоанализом за пять минут до сигнала к бою! Солдат повинуется: никакой воли, ясно? Командиру иного не надо, он повинуется сам. Иного не надо никому! Солдата преследуют чудовищные страхи: быть убитым, повиновавшись, быть расстрелянным, не повиновавшись, стать трусом, показаться трусом, презирать самого себя – и многие другие страхи, урчащие в его чреве вплоть до непроизвольного мочеиспускания. То, что называют мужеством, образуется в результате физиологического и психологического процесса, отвечающего весьма глубоким естественным резонам, ибо ранения в пустые внутренности менее опасны, чем во внутренности полные… Дикари верят в магические формулы. На войне мы дикари, только разбирающиеся в технике. Моя магическая формула: Трудитесь! Труд осуществляет практический синтез неопределенных побуждений, скорее потенциальных, нежели действительно существующих, скорее воображаемых, нежели реальных: воля, свобода, необходимость, цель. Труд есть разрушение человека, вещей и времени, но разрушение в какой-то степени созидательное. Последний миф, быть может. Но войне это ясно, существует даже немедленная отдача, соответствующая животным инстинктам. Я тружусь над уничтожением противника, уничтожением людей, которые должны быть уничтожены, чтобы мы, тоже люди, получили возможность трудиться мирно… Я защищаю четыре километра дороги, потеря которой означала бы двадцать тысяч погибших в городе менее чем за неделю… Трудитесь! Наш труд заключается в том, чтобы убивать, естественно, и мы будем убиты… Трудитесь!» Фонтов обменялся с Дарьей лишь несколькими округлыми фразами, погрузив ноги в лохань с теплой водой; но Дарья восстановила в мыслях то, что он мог бы сказать, будь у него время, что он никогда не сказал бы – за отсутствием времени, из презрения к словам и из осторожности. Работник должен быть осторожен и более всего опасаться проявлений истины или искренности.
Этой ночью задача заключалась в том, чтобы взять языка и получить у него информацию: только не часовых, у них при себе ничего не бывает. Командиры посылали небольшие ударные группы на вражескую линию обороны и аванпосты. Восков вызвал шесть человек во главе с лейтенантом. Кажется, он знал их лично и оценивал их храбрость и шансы на успех. Дарье захотелось заглянуть им в душу. Это были заурядные люди с распространенными фамилиями. Иванов, разумеется, Сидоров, в довершение банальности, оба безличные, сероватые, коренастые; украинец Цюлик, смешная фамилия, да и вид шутовской: маленькая голова на большом мощном теле; Маймедов-Оглу, круглолицый татарин, из тех, про кого говорят: в тихом омуте черти водятся; Джилишвили, худощавый кавказский горец; Лейферт, немец по происхождению; и лейтенант Паткин с густыми бровями и вздернутым носом, из тех ушлых ребят, каких можно встретить на рынке, мастеров по тайным сделкам, умеющих пользоваться ножом в гуще драки, ловко перемахивать через заборы, охмурять девок чувствительными речами (врать, не краснея). «Симпатичный стервец», – шепнула Дарья на ухо комбату Воскову. «Ну да. Бывшее дитя улиц и пустырей, два года колонии, недавний выпускник школы кадров, несколько благодарностей… Хитрый и поразительно храбрый. Я вполне могу представить его главарем банды после войны…» Лейтенант Паткин запоминал план операции. Здесь лед подтаял; там непроходимая зона – они так думают! – лед сомкнулся, мы положили доски, можно переправиться по очереди ползком. Сорок метров между двумя пулеметными гнездами на противоположном берегу. Их окопы полуразрушены и плохо охраняются с тех пор, как они разбили наших; а наши демонстративно укрепились немного позади… Здесь начинаются их укрытия. «Стрелять только в случае крайней необходимости. Добыть двух-трех языков любой ценой, любой ценой», – озабоченно повторял Паткин. Очевидно, он прикидывал, может ли пожертвовать своими товарищами. «Будет сделано, товарищ командир». Сказал без пафоса, скучным, почти горестным тоном.
