Шестеро, стоявшие рядом, в полумраке убежища казались темной, немой массой. Сколько из них возвратится? Представители различных народов Советского Союза… Они только что отдали свои бумаги, написанные карандашом письма, личные вещи, которые комиссар разложил небольшими сиротливыми кучками на столе. Когда человек расстается с письмом, полученным из родной деревни, в нем что-то умирает! Они надели белые маскхалаты, опустили капюшоны на лица, чтобы стать незаметными… Безымянные, безличные, непроницаемые белые призраки, снабженные оружием и шоколадом (шоколад доставляет удовольствие, даже тем, кто вероятно идет на смерть, но нельзя есть его сразу же, хотя и неприятно умирать на голодный желудок…). Трамвайный кондуктор из Ростова-на-Дону, сожженного и разрушенного; механик-тракторист из села под Воронежем, разбомбленного и разграбленного; учитель из Чернигова, оккупированного и опустошенного; скотовод из прикаспийских степей, мусульманин или буддист – и туда пришла война; молодой виноградарь с зеленых и золотистых гор Кахетии, откуда столько юных ушло на фронт; типографский рабочий из Москвы, израненной, голодной, затемненной… Что станет с ними сегодня, с мирными тружениками, полными надежд на будущее? Шесть человек, вместе с лейтенантом семь, белые саваны, уходящие в ночь, навстречу мукам холода, мрака, огня и безвестной смерти…
Они все знают, думала Дарья, и спокойно шагают в бездну. Если бы их души могли разорваться, излить на мир свою тоску, все войны бы прекратились, как просто это было бы! Просто и невозможно. Украинец Цюлик попросил у комиссара стопку водки. «Прохвост! – ответил тот, – умеешь воспользоваться положением. И остальным налей, педагог.» «Если я не вернусь, не забудьте написать моей жене, я на вас полагаюсь.» «Обещаю, но напишешь ей сам, ты же у нас везунчик…» Они разговаривали по-товарищески. На лице комиссара было написано удовлетворение. «А вот если я однажды не вернусь, никто никому не напишет… У меня никого не осталось. Птица без гнезда! Мне легче». Цюлик похлопал его по плечу: «Что ж, ты тоже везунчик…» В путь! Впервые в жизни Дарья видела вот так уходящих людей. Она подумала, что многие годы, сотни тысяч раз днем и ночью, вдали от фронта и по обе его стороны, ибо чем другие отличаются от нас – та же тоска и повиновение, – люди уходят; сотни тысяч раз уходят, чтобы никогда не вернуться, но возвращаются – из глубины земли и чрева матери, из слез и зубовного скрежета, из небытия и любви. Безумие.
Ударный отряд уходил, огибая сугробы. И вдруг растворился в снежной белизне. Сумеречный пейзаж тонул во мраке. Позади мертвенно-бледного, почти неразличимого откоса чувствовалась река, покрытая льдом и снегом, скрывающая тайные бездны. Леса, днем голубоватые, окаймляли линию горизонта, но сейчас их не было видно, лишь абсолютная тишина на безжизненных просторах. Ее лишь усугубляли отдаленные разрывы и быстро гаснувшие вспышки в небе. Мертвое место, где не осталось даже надежды. Конец мира, бессмысленность, всепроникающий холод. Так, должно быть, выглядят безжизненные планеты. «Отсюда, Дарья Никифоровна, хорошо видны позиции противника, только остерегайтесь выходить за укрепления, они следят… Здесь уже погибло несколько наших…» Не было видно ни врага, ничего, даже погибшие не оставили никакого следа. И все же бесчисленные глаза наблюдали, вооруженные оптическими приборами; радары обследовали пространство; телефоны работали, патрули крались по льду – словно черви-убийцы! Машины, убивающие людей, пробивающие бетон, рвущие землю и ночь потоками огня, недвижно поджидали свои жертвы на грани, за которой начиналось безумие. Земля была исполнена насилием как воздух холодом, как небо снегом, как человеческий ум смиренной тоской, которую журналистам угодно называть «отвагой».
На командном посту играли в истрепанные карты. Сержанты запрашивали по проводу другие человеческие логовища, отмечая в журнале час, минуту полученного ответа, «спокойно, спокойно». Восков дремал, привалившись на карту, он казался восковой фигурой. Время текло, как падает невидимый снег, уверенно приближая неизбежные катастрофы. Неумолимая секунда – на пути к чему? Еще одна – к чему? Кто и когда поймет?
– Начинается, – выдохнул толстощекий телефонист.
– Да, – произнес вышедший из оцепенения Восков, – передай мне аппарат.
