Возвратившись к своему столу, возле печки, она принялась за письма, написанные крестьянкой из Вюртемберга своему мужу. «Дорогой любимый Альбрехт…» У детей все в порядке, две коровы отелились, Герман прислал материю из Парижа, польские пленные работают лучше, чем французы, но одного из них только что забрали в тюрьму, его, вероятно, расстреляют, потому что он спал с вдовой Г…, «какая свинья, представь себе, когда ее допрашивали, она ответила, что мужчина всегда мужчина, но мы ей все-таки послали молоко и мармелад…» Ничего интересного. Мужчина всегда мужчина. «Я есмь Путь, Истина и Жизнь…» Дарья подняла глаза на пожелтевший плафон лампы. В пакете неотправленных писем первого сержанта Вильгельма-Ганса Гутермана она нашла историю, резюме которой составила с приложением выдержек и замечаний.
В последующие дни она не раз думала об этом… В маленьком украинском городке, где его подразделение стояло гарнизоном, Гутерман встретил на рынке светловолосую, «как у нас», девушку, которую звали Светлана, Клара. Он нашел ее «сильной и умной», опять-таки «как у нас», и, наверно, гулял с ней по берегу пруда. «Украинцы – хороший народ, – отмечал он, – они похожи на наших предков-германцев…» Светлана забеременела, Гутерман «строил планы» по отправке ее в Тюрингию, в свою семью, в качестве остарбайтера, но она неожиданно отказалась покидать родину, а он ожидал отправки вместе с дивизией в другой район по неведомым стратегическим резонам. Он обещал Светлане приехать к ней «после войны»; попросил своего друга, знатока математики, рассчитать вероятность его выживания, ранения, пленения, если предположить, что война продлится восемнадцать месяцев, начиная с… Жители хорошо относились к Гутерману, он оказывал им различные услуги. Тем временем партизаны напали на конвой с продовольствием, что вызвало большой гнев коменданта. Гутерман в туманных выражениях описывал свою радость по поводу того, что его не назначили в карательный отряд. (А он не злой, этот парень, подумала Дарья; Клим в Германии вел бы себя также…) «Двенадцать арестованных в районе Борок», – отмечал Гутерман. Светлана боялась, «в свете луны я видел страх в ее любимых огромных глазах, Господи, зачем понадобилось…» По путанным многословным письмам Дарья поняла, что Светлану арестовали и что сержант провел ужасные дни, не осмеливаясь никому ничего сказать, огромные испуганные глаза неотступно преследовали его… Его неотправленные письма к сестре превратились в настоящий дневник. «Она в риге, под охраной типов из особого отряда…» Ему удалось передать ей печенье. Первый лейтенант Ф. расспрашивал Гутермана об этой девушке, уличенной в том, что выполняла поручения партизан, среди которых был ее дядя. «Вы знаете, Гутерман, что все может обернуться очень серьезно? Вас хорошо характеризуют, я не стану ничего записывать в ваше личное дело. Эта девушка будет повешена». Гутерман оплакивал ее в сухих строчках, не осмеливаясь полностью довериться бумаге и не зная иных слов, чем те, которые вычитал в бульварных романах. Он даже оправдывал (из осторожности?) военное положение, одновременно обратившись к капитану с мольбой пощадить обреченную «будущую мать солдата Великого Рейха» (вот ловко!) Но капитан, добрый малый, ответил: «Прежде всего, она может родить девочку и даже двух. Потом, вышестоящие власти пока не определили статус детей этой категории. Наконец, я поговорю с шефом, только если он будет в хорошем настроении: иначе это может только навредить вам…» – и ему самому, несомненно, тоже. Комендант гарнизона был в плохом настроении, потому что партизаны подорвали железнодорожные пути. Гутерман начистил пуговицы мундира, сапоги, готовясь к параду 18 октября, на городской площади, перед маленькой белой церковкой с синими куполами. Это со своего места в строю он увидел виселицу с семью петлями для заложников и злоумышленников. Он еще надеялся, заключенных было два десятка – хоть бы она осталась жить! Он стоял в первом ряду, в тридцати метрах от виселицы, слышал сдавленные рыдания людей, произносимые шепотом молитвы и проклятья. Он узнал Светлану, она похудела, ему показалось, что она ищет его глазами, ощутил, как боль опалила его изнутри, дисциплина удержала его на месте, он неотрывно смотрел на синий купол церкви, а какой-то механический голос повторял в его голове: «Господи, Господи, Господи…» Он почувствовал, как толпа дрогнула, увидел покачивающееся, странно изогнувшееся тело Светланы рядом с телом высокого старика, у которого вывалился язык.
Дарья предложила капитану Попову напечатать этот рассказ, пересказанный литератором, поскольку он был написан плохо, в неловкой попытке скрыть мысли и чувства. «Таких трогательных историй найдется немного», – сказала она. Старый офицер слушал ее, чертя звезды на промокашке.
