Посредине дороги, разделяя транспортные потоки встречного направления, громыхали трамваи.
Народ, не глядя на проезжающий транспорт, кидался под колеса, торопясь втиснуться в подошедшие, переполненные вагоны.
Вслед за трамвайными путями мы повернули на проспект… "Строителей" вспомнил я, получив следом подтверждение Потапова.
Конечная остановка трамвая семерки, да семерки, а вон ресторан "Ургы", заново "узнавал" я окрестности. Дальше все, проспект закончился, начинается жилмассив.
Водитель притормозил возле ресторана и, оглянувшись, уточнил:
— Куда Борис Николаевич?
Я растерянно оглядывался по сторонам, гадая, чего меня сюда принесло. Ведь как на автопилоте летел!
— Направо за рестораном, поверните, — неуверенно распорядился я.
— Борис Николаевич, — не выдержал Потапов, — там дальше средняя школа, а за ней пустырь.
"Школа… Да, школа! Ее-то мне и надо!"
— А давайте Леонид Васильевич, заедем в школу? Посмотрим на учебный процесс изнутри, побеседуем с педколлективом. Посмотрим, чем живет школа в действительности, ведь уже четыре дня как учеба началась.
Потапов недоуменно пожал плечами, стоило, мол, ехать и согласно кивнул в ответ.
Я сидел на сцене вместе с Потаповым, в импровизированном президиуме, за столом, накрытым красной материей, и разглядывал учителей, просачивающихся мимо охраны, и рассаживающихся группками в актовом зале.
"Что я здесь делаю? В рядовой школе, которых тысячи и тысячи по стране, что меня сюда притащило?"
Учителя с любопытством и настороженностью смотрели на меня, гадая, наверно, о том же.
Потапов выйдя к трибуне, о чем-то торжественно вещал, втолковывая учителям, какой чести они удостоены, предлагая искренне вывалить все свои проблемы на наши могучие плечи. А я любовался молодой учительницей, сидевшей в первом ряду. Стройная девушка, с пышными вьющимися волосами, веселым прищуром карих глаз, полными, чувственными губами, шушукалась с подружкой буряточкой, скашивая взгляд на директора школы, не видит ли? Такая лапочка…
"Что-то тебя не в ту степь потянуло тебя старый пень, на молодых засматриваешься", — попенял мне, как-то неуверенно, внутренний голос.
"Да я так — только полюбоваться, из любви к искусству".
С каждой минутой воображение дорисовывало зримый образ: волосы чуть длиннее, щечки не такие пухлые, интригующая улыбка… летящая порывистая походка, глаза…
Я мысленно отключился от действительности. Заиграла тихая, мелодичная музыка и, на пределе слышимости, зазвучали знакомой хрипотцой слова еще ни кем не слышанной песни Евгения Кисилева:
Искрящие нежностью, любящие глаза, волшебный вкус полноватых губ, гладкая прохладная кожа, по которой так и хочется провести ладонью. Любимая, такая молодая, такая…Живая?
Я оперся руками о стол, порываясь вскочить, что-то делать…
"Сидеть! Куда намылился! Сидеть я сказал!", — одернул я себя и обессилено расслабился на месте, остановившись в последнюю секунду.
Виски сдавило тисками, прожитые когда-то годы именно моей жизни стремительно выплеснулись, прорвав плотину забвения. Мысли кружились, сталкивались, одно событие наслаивалось на другое, а перед внутренним взором стоял скромный памятник с фотографией и датами: Попова Марина 04.09.1968 г. — 28.05.2016 г., Зозуля Ксения 30.05.1989 г. — 28.05.2016 г..
Я впитывал взглядом каждую черточку знакомого лица, лица любимой женщины, вернее той, которой она станет через десять лет.
Эпизоды прошлой жизни, наших отношений, всплывали в памяти, разворачивались перед внутренним взором отдельными картинками, заставляя совесть трепыхаться в конвульсиях стыда.
— Ты меня не бросишь? — заглядывая мне в душу, спрашивала молодая женщина.
— Нет, любимая, что ты!
Я держу ее за руку, млея от прикосновения, растворяясь в нежности единения.
— Это тебе, — смутившись, Марина всунула мне в руку листок, — потом прочитаешь.
Два года спустя…
— Я… должен уехать. Меня переводят.
— Ты обещал…
Женщина падает в обморок, сползая по стене, стукнувшись головой о пол. Я подхватываю ее на руки и бережно укладываю на диван.
— Уходи!
— Родная, я не могу… оставить детей, больную жену!
— Прощай, я все равно буду счастлива, я буду счастлива, — затихая, повторяет она как заклинание снова и снова.
— Не ты первый, — прошептала она в отчаянии мне в спину, — не уходи, я не хочу… жить!
Последняя встреча — скомканное прощание.
Я со страхом смотрю на твои перебинтованные запястья рук, боясь спросить… боясь получить ответ.
Недопитая бутылка водки на столе, ты глушишь внутреннюю боль рюмка за рюмкой, я не знаю что сказать. Лихорадочный блеск глаз, торопливые, исступленные ласки.
Десять лет тоски, осознание непоправимой ошибки, ежедневного самоистязания за трусость и нерешительность.
Ожидание редких, случайных известий.
Вышла замуж — так тебе и надо идиот!
