– На такой, если на подошве окажется кровь или другие улики, – парирует помощник, начиная складывать каждую пару обуви Джордин в отдельный пакет для улик. Одновременно он уточняет: – Значит, вы утверждаете, что ранца и флисовой куртки Джордин в доме нет?
– Да, утверждаю, – говорит Томас, подстраиваясь под его едкий тон. – И очень сожалею, что их нет: эти вещи рассказали бы все, что вам нужно знать. Джордин не имеет никакого отношения к нападению на Кору Лэндри.
– Боюсь, есть основания подозревать обратное, мистер Петит, – возражает помощник. – В доме есть еще компьютеры, кроме этого? – И он указывает на ноутбук на столе Джордин.
Томас отрицательно качает головой. Обычно он работает на компьютере, который стоит в кабинете в баре. Джордин тоже время от времени им пользуется. Но говорить об этом помощнику незачем.
Томас уходит из комнаты, не в силах смотреть, как полицейские разбирают спальню внучки по частям. Возможно, в словах Кендалл Лэндри куда больше правды, чем признавалась Джордин. Будь он честен с собой, то согласился бы, что сомневается в ней. Иначе не стал бы смывать кровь с куртки и чуть ли не наизнанку выворачиваться, чтобы так тщательно спрятать ее ранец. Иначе зачем он пошел на все, лишь бы защитить внучку?
Теперь я обедаю у мистера Довера в классе. Обычно он в это время просто работает за компьютером, но иногда достает свой обед и присоединяется ко мне. Говорим мы о всякой всячине вроде домашних заданий и прочитанных книг. Конечно, здорово, когда есть куда пойти вместо столовой, но я все же очень скучаю по Вайолет. По Джордин не так сильно, но даже ее мне чуточку не хватает.
Мистер Довер говорит, что мне следует попытаться еще раз поговорить с ними, но я не уверена. Вряд ли дружба требует таких усилий. То есть понятно: чтобы стать хорошим другом, нужно потрудиться, но процесс не должен быть настолько болезненным.
Я сказала мистеру Доверу, что дружить с Джордин и Вайолет слишком сложно, и едва не проболталась о Джозефе и о том, как легко общаться с ним по компьютеру. Но, конечно, ничего не сказала, иначе мистер Довер, вероятно, позвонил бы моим родителям или, что еще хуже, в полицию.
Сегодня, когда я уже выходила из его класса, мистер Довер посоветовал мне не отказываться от дружбы и сказал, что вкладывать силы в других людей все же стоит. А еще добавил: если мне понадобится с кем-то поговорить, он всегда рядом. И велел не вешать нос. Я обещала стараться.
Потом он схватил стикер и что-то написал.
– Обычно я этого не делаю, – сказал он, протягивая листок мне. Это был номер телефона. – Звони, если захочется поговорить. – И уточнил: – В любое время. Но только никому не говори об этом. А то начальство косо смотрит, – мистер Довер скроил глупо-грустную гримасу, – когда учителя раздают детям свои личные номера.
Потом обнял меня и отправил в класс.
Тогда я думала, что Коре и Вайолет будет полезно, если они обе смогут рассказать кому-нибудь о своих переживаниях на вокзале. Что это поможет пролить свет на события той ночи. Правда, поначалу я сомневалась, разумно ли это, и даже посоветовалась с одним коллегой. Тот заверил, что все будет в порядке, если я не проговорюсь одной о том, что рассказала другая.
Придя на следующий сеанс в палату к Коре, я обнаружила ее сидящей на кровати с поднятой спинкой. Из руки у нее по-прежнему торчала капельница, на ноги было накинуто флисовое одеяло.
– Уже сидишь, – удивилась я. – И как оно? – Я подвинула стул, чтобы мы сидели коленями к коленям.
– Да вроде нормально, – нерешительно отозвалась Кора. – Правда, швы на животе побаливают, но медсестра сказала, что сидеть мне полезно. А перед этим меня еще заставили ходить.
– И как тебе прогулка? – спросила я.
– Утомительная, – призналась Кора, разглаживая края повязки, закрывающей глаз. – Вдобавок люди продолжают коситься на меня. На мое ужасное лицо.
– Обычно первые несколько дней после таких операций самые тяжелые, – объяснила я. – Как только опухоль спадет, а синяки исчезнут, станет лучше.
– То же самое мне сказал и другой врач, – кивнула девочка и вздрогнула. – Холодно здесь.
Я встала, подошла к шкафу, где, как я знала, хранились дополнительные одеяла, и вытащила одно из них.
– Вчера снова приезжала полиция, – сообщила Кора, когда я накинула одеяло ей на плечи. От пациентки исходил смутно-сладковатый неприятный запах. – Полицейский, наверное, на меня рассердился.
– Почему ты так решила? – спросила я, вспомнив замечание Джона Довера, что Кора слишком чувствительна к словам окружающих и часто толкует их неправильно.
– Потому что я ничего не помню. Он все время расспрашивал меня, что я видела, да кого видела, да что произошло, а мне и сказать было нечего, – с раздражением проворчала Кора.
– Уверена, никто на тебя не сердился, – сказала я. – Может, полицейский просто расстроен, что не может найти человека, который сделал эту ужасную вещь.
