Кайя охнула, но тут же овладела собой. Вытащила из-под накидки свисток и трижды дунула в него, прося помощи…
Глава одиннадцатая: Другая мечта
Беата очнулась от резкого запаха, впившегося в голову рассадником колючек. Зашевелилась, замахала руками, чтобы избавиться от него, и как сквозь сон услышала голос Кайи:
— Да он не дожил бы до вашего появления! — возмущенно доказывала кому-то сестра. — Этот изверг ему в миску эля налил и хлебать заставлял! Мальчишку! Он бы отравился, если бы послушался! А если бы не послушался…
Беата ощутила невольную гордость за нее. Наконец-то Кайя оставила свою робость и высказала то, что у нее на душе. Пусть даже это были не чувства к любимому парню, а защита набедокурившей сестры — уже вперед. Тем более что Беата вправе была ожидать от нее выговора, а вовсе не поддержки. Впрочем, наверное, и за этим дело не станет.
Беата приоткрыла один глаз, потом второй и с трудом разглядела в неверном свете факела удовлетворенное лицо Джеммы.
— Очнулась она! — звонким голосом возвестила та и наконец убрала от носа Беаты отвратительно пахнущую тряпку. Поднялась на ноги, и Беата только сейчас поняла, что лежит на земле, но не на голом снегу, а на какой-то подстилке, не позволяющей ей замерзнуть.
Беата попыталась было сесть, но в глазах тут же потемнело, и она неловко схватилась за жесткую ткань, словно ища в ней поддержку. Рядом раздались шаги и озабоченный голос Вилхе:
— Ты как? Перелет осилишь? А то нам бы убраться отсюда поскорее, пока циркачи не протрезвели да городские защитники не опомнились.
Беата дождалась, когда пелена спадет, потом устало нахмурилась.
— Я теперь хоть что осилю.
Вилхе довольно кивнул и отправился на подмогу друзьям. Те сооружали подобие большого гамака из полотнища, подозрительно похожего на цирковой шатер. Только сейчас Беата поняла, что не помнит ничего после своего обморока. А между тем вся их компания находилась не у городских стен, как должна была, а в каком-то лесу, и слова Вилхе наводили на мысль о том, что приключение их закончилось не самым мирным путем.
Впрочем, узнает. Не сейчас, так чуть позже, когда наберется сил и станет способна хоть как-то реагировать на происходящее.
Беата даже не думала, что может быть так плохо. Когда ничего уже не хочется, разве что укрыться с головой той самой тканью, на которой лежала, и ждать, когда падающий хлопьями снег занесет ее так, что невозможно будет отличить от обычного холмика. Любое движение требовало невероятных усилий. Даже необходимость думать требовала невероятных усилий, а Беату одолевало такое безразличие, словно случилось что-то непоправимое.
Они спасли драконыша.
Он лежал, свернувшись клубочком, в почти доделанном гамаке, и дышал неровно, почти по-человечески всхлипывая. Беата никогда еще не видела такого маленького ящера — он был размером чуть больше лося — но даже этому не смогла удивиться. В конце концов, драконы же появляются из яиц, значит, совсем крошечными. Растут потом быстро, к совершеннолетию становясь настоящими исполинами, а этому, видать, не до роста было. Выжить бы. У таких-то хозяев.
Беата не ожидала того, с чем пришлось сегодня столкнуться. Крови, издевательств, боли, детских безвинных слез. Спасение драконышей ей почему-то представлялось легким веселым приключением. Они же делали хорошее дело, а значит, и награда за это хорошее дело должна была быть соответствующей. Нет, Беата хотела не похвал и признания, а какой-то яркой, все затмевающей радости в душе, которая объяснила бы, зачем Беата вообще родилась на этот свет.
Ничего не было.
Грязь, ужас, ненависть — Беата пропустила их через себя и словно сдулась. Ей было неимоверно жалко несчастного мальчишку-пленника, но теперь она предпочла бы, чтобы Кедде не сдержал слово и не взял ее с собой. Тогда Беата злилась бы и представляла себе нечто светлое и прекрасное — и оно было гораздо лучше, чем оказалось на самом деле. Просто мечта разбилась вдребезги, ничего после себя не оставив. И Беата не знала, ради чего ей существовать дальше.
Родителям она не нужна. То есть они, конечно, любят ее и даже как-то по-своему заботятся, но, не будь ее, они, пожалуй, и не расстроились бы вовсе. Жили бы в свое удовольствие, как привыкли, и забот не знали.
Старшая сестра всегда видела в ней только помеху. Они с детства не понимали друг друга, и Айлин воспринимала Беату как навязанную родителями обузу: вроде и должна о ней заботиться по причине старшинства, а лучше бы такой проблемы просто не было.
Кайю Беата и вовсе родной не считала. Жалела, конечно, сироту, благодарность испытывала за то, что та для нее делала, но членом семьи — той самой семьи, которой на самом деле ей так не доставало, — все же не чувствовала. А потому даже не думала, есть ли у Кайи к ней хоть малейшая привязанность. Тем более что взяться той было ну совсем уж неоткуда: не заслужила Беата своим поведением Кайиной теплоты. Так что и искать там нечего.
