— Генерал Линь привез с собой и поселил в своем доме смутьяна Дина Гуанчжи, известного принадлежностью к ученикам Цюэ Лунли и осужденного за непочтение трону и дерзновенную критику государя Сянсина, — в голосе советника Ши невозможно было уловить никаких эмоций. Так мог бы разговаривать оживший свиток с записью законов.
Вот в чем дело! Что же, верный Нин Инъюй пытался его предостеречь от подобного шага. Предвидел, что его решение дать кров брату и сестре Дин вызовет выосчайшее неудовольствие Дворца Лотосов.
— Упомянутый Дин Гуанчжи уже отбыл назначенное ему наказание, — Линь Яолян не поднимал голову и не поворачивал ее ни на долю цуня, застыв в неудобное церемониальной позе покорного почтения, — вашим слугой Линем двигало сочувствие к постигшей упомянутого Дина злосчастной участи и желание не бросать в Цзиньяне человека из народа Данцзе, пусть даже он и понесший наказание преступник.
— Милосердие — похвальная добродетель благородного мужа, — невыразительно прокомментировал Сянсин.
Похвалой это явно не являлось. Не понятно, было ли это насмешкой. Линь Яолян сжал губы. Дин Гуанчжи потерял рассудок и улучшения до сих пор были малозаметны, а Сяохуамей едва ли справилась бы в одиночку с тем, чтобы прокормить и брата, и себя. Все же она была девой из образованной семьи, а не крестьянкой. Их дом в Лацзы, по ее словам, пришлось продать за долги, пока брат прозябал в ссылке в Баньму, так что идти несчастным было просто некуда…
— Однако Дин Гуанчжи — запятнавший себя преступник, — сухо продолжил Ши Кунлян, убедившись, что государю более не угодно ничего сказать, — и доблестному Линю стоит помнить, что сочувствие к недугу может быть понято как сочувствие к судьбе и тем крамольным измышлениям, что привели упомянутого Дина из Лацзы к бедствиям.
Прямое обвинение не прозвучало, но намек был более чем понятен. Линь Яолян ощутил, как между лопатками выступила горячая испарина. Его поучали, как неразумного мальчишку, ловя на словах. А он был вовсе не так искусен в речах, как придворные чины и ученые. Он не может солгать в стенах дворца перед лицом государя, заявив, что не сочувствует убеждениям Дина Гуанчжи и его учителя. Что не ощущает печали, наблюдая за тем, как подвергаются гонениям те, кто настаивает на противодействии самовластию Цзиньяня. Но в то же время он желает очистить себя от подозрений в потакании крамоле. Он верен присяге и никогда не поднимет ни голос, ни оружие против своего государя.
Линь Яолян склонился еще ниже — так, что лоб прижался к холодным красным плитам пола.
— Слуга государя Линь смиренно и с горечью сожалеет, что своим поступком омрачил сердце государя, — он чуть приподнялся и вновь коснулся пола лбом, — почтительный слуга голов принести Небесную Клятву в том, что лишь сострадание к жалкой участи безумца подвигло его дать кров упомянутому Дину из Лацзы. Слуга Линь готов поручиться своим именем, что не даст ему вести мятежные речи…
После третьего земного поклона Линь Яолян замер, не зная, что еще можно сказать в подтверждение чистоты своих помыслов. Если государь Сянсин не разучился отличать искренних слуг от предателей — он услышит. Если же нет… что же, Линь Яолян был готов понести наказание, хоть и не признавал за собой вины и неправоты.
Он не знал, сколько времени провел, простершись ниц перед государем. В зале Успокоения Разума было тихо — лишь время от времени шуршали одежды присутствующих. Видимо, Сянсин общался с советником Ши без слов, знаками.
— Мы считаем доблестного генерала Линя верным слугой и искренним человеком, проявляющим качества, достойные образцового благородного мужа, — снова наконец раздался под сводами зала Успокоения Разума голос государя Сянсина, — поднимитесь, генерал Линь.
Линь Яолян медленно выпрямился, продолжая держать голову почтительно склоненной. Что-то подсказывало ему, что это еще не все.
Раздался тихий шорох — в руках Сянсина раскрылся веер. Несколько медленных взмахов, как будто государь забылся или задумался. Линь Яолян буквально кожей ощущал пронизывающий взгляд Сянсин, как будто он хотел пронзить взором плоть и кости генерала и увидеть все его самые сокровенные мысли. Возможно, ему бы и стоило увидеть — чтобы убедиться, что в помыслах Линя Яоляна нет ничего подозрительного.
— Раз вами была высказана готовность поручиться за Дина из Лацзы, мы доверяем вам надзор за этим мятежником. Если с ним будут искать встречи — доложите об этом, узнав, с какими целями эти люди пришли. И не утаивайте от нас, если вдруг разум нашего недостойного подданного прояснится.
Линь Яолян чувствовал себя так, словно его плетью огрели. Сначала его заподозрили в сочувствии мятежнику, а теперь приказывают стать тюремщиком для больного человека, которому он без задних мыслей дал кров!
Однако приказы государя, высказанные лично, не подлежат осуждению. Потому оставалось лишь вновь склониться лбом до пола, высказывая почтительную готовность исполнить волю государя Сянсина и горячую благодарность за оказанное высокое доверие.