Я помню первую сознательную встречу с морем. Летней ночью далекого детства мы с отцом ехали в поезде, и я не мог уснуть. В купе было душно, а на душе неспокойно и тревожно без всякой причины. Мне двенадцать лет. Колёса с уже привычным лязгом отстукивали последние километры нашего пути. В вагоне все спали. Рано утром мы должны были прибыть в город с громким названием — Адлер. Я поднялся со своего места и прошёл к открытому окну, что напротив купе проводницы. Вскарабкался на выступ у печки и выглянул наружу, в нежный август. И вдруг впервые в жизни увидел, услышал и почувствовал море. Ошеломлённо вдохнул его неповторимый незабываемый аромат, ощутил могучую силу его и великую тайну. Я испугался этого необъятного, тёмного, неспокойного пространства, этого неслыханного ранее шума, плавного, но мощного наката волны. С каким-то нелепым страхом я осознал, что оно живое. В панике спрыгнул с выступа, ударился подбородком, ушиб колено. Прихрамывая, побежал в своё купе, запер дверь изнутри, и с головой укрылся одеялом. Затаил дыхание, замер. Но страх потихоньку таял, подогреваемый жаром любопытства, и я осторожно вышел из купе, на цыпочках подкрался к окну, всматриваясь и вслушиваясь в манящую, зыбкую даль, и простоял, не в силах оторваться от окна, до утра. Я видел, как всходит солнце, и золотистая сверкающая бирюза разливается по бескрайней глади. Широко открыв глаза, я наблюдал за рождением невероятного утра. Сонные чайки купались в лучах небесного светила, и где-то там, я не мог понять — далеко это или близко, чуть уловимая глазом, линия горизонта едва разделяла глубокую синь бездонного неба и голубую бесконечность сияющего моря. Небо и море сливались в один Божественный, грандиозный, неповторимый пейзаж. Мне больше не было страшно. Я был уже влюблён. Это чувство живёт во мне и сейчас. Много лет прошло с тех пор, и я снова и снова приезжал на побережье…
По пути на пляж мы с друзьями купили арбуз. Расположились у самого «коридора жизни», у береговой линии, где встречаются вода, небо и суша, где любят гулять босоногие влюблённые и обожают барахтаться дети. Наспех сбросив с себя одежду, мы исполнили нами же придуманный, шуточный ритуал, под названием «Хабыдыш». Это когда ты, выжидая волну повыше, разгонишься и со всего маху бросишься в неё, закинув ноги, технично, словно прыгая через планку. И тебя накроет и закрутит в солёной круговерти, закупорит уши, сорвёт плавки, и ты захохочешь-забулькаешь под водой, ощущая всю прелесть и радость жизни. Это и есть, настоящий «Хабыдыш».
По вечерам мы выходили в город, заболевший разгульной бессонницей, как минимум до октября, подхвативший ангину от холодного пива, накрытый таинственными тенями ночных парков и разноцветными зонтиками уличных кафе. Мы гуляли по его лунным аллеям, посещая бары и ресторанчики, почти до рассвета. У нас не было повода быть счастливыми, а отсутствие его — явный признак счастья. Мы были молоды, здоровы, и не задумывались о многом в те прекрасные, млечные ночи, а просто мечтали и смотрели на звезды.
В одном из таких заведений, приглянувшемся нам своими соломенными крышами в африканском стиле, было многолюдно. Народ отдыхал с размахом. Вина лились рекой. Закуски стояли горой. Смех, возгласы, шум и гам доносились отовсюду и не умолкали не на секунду. На танцполе и стар, и млад, плясал и радовался, кружа в безудержном хороводе без остановки. Персонал заведения не поспевал обслуживать клиентов. Ночь переливалась огнями и мелодиями типичного морского курорта в самый разгар сезона. Мы присели за несвободный столик, так как свободных не было, спросив разрешения у двух девушек. Они не отказали нам, а вежливо пригласили присоединиться.
Симпатичная, одесситка по имени Людмила, с шикарными, каштановыми волосами, со смуглостью присущей людям, южным, мне сразу приглянулась. Я не мог видеть ее полностью, так как стол был высок и застелен плотной длинной скатертью, а сидел она напротив. Она сказала, мило улыбнувшись: «Люда», и протянула ладонь в короткой, как у бильярдистов, кожаной перчатке. Разговорились. Я рассказывал, ей о Беларуси о белорусах, стараясь развеселить, закусывая вино фруктами, и когда удавалось удачно пошутить, мы всей компанией смеялись. Люда внимательно слушала, поддерживала беседу и приятно улыбалась, но будто была чем-то скована изнутри, не до конца открыта. Я не придавал особого значения этому. Многим людям свойственна замкнутость. Особенно при первом знакомстве.
А потом мы пошли танцевать. Все, кроме Люды и ее подруги. Обе совсем загрустили, когда мы вернулись, разгоряченные танцем, вспотевшие, и уставшие.
Я, приходя в себя, спросил, задыхаясь: «А вы почему не танцуете?»
