— Мороженое, мороженое! — кричал один из многочисленных загорелых «парубков».
— Картошечка, горячая молодая картошечка, пиво, свежее пиво, — улюлюкали бойкие старушки.
«Сервизы, газеты, конфеты, игрушки, сигареты, вареники, обменники, за Россию, за рубли, за гривны», — слышалось отовсюду. Невольно вспомнилась Гоголевская «Сорочинская ярмарка».
Однажды я ехал через Украину в канун праздника Ивана Купалы, и по такому удачному совпадению прихватил с собой в дорогу томик бессмертных творений Николая Васильевича. Ночь была тёплая, сказочная и таинственная. Я не спал и при тусклом свете перечитывал «Вечера на хуторе близ Диканьки», изредка поглядывая в окно. А там, глядишь, и промелькнёт одинокий хуторок. Домишко с соломенной крышей в степи. Дымок из трубы, звёздное небо. Повеет ароматами степных трав, цветов, хвои перелесков. В те минуты радостного волнения я ощущал всю красоту и романтику этой близкой мне по духу, своеобразной, колоритной страны.
— Хохлы, я «кахаю» вас! — крикнул я в открытое окно в тамбуре.
В Харькове локомотив прицепили к последнему вагону, и мы изменили направление. Пришло время обеда, и пассажиры развязали авоськи. Мимолётные пейзажи и отпускная праздность благодатно влияли на аппетит. Я уступил своё место Лауре с мамой, а сам вышел в тамбур. В тамбуре курили мужички. Было заметно, что они уже изрядно выпили. Они направлялись на Минеральные воды, в санаторий по путёвке, подлечить печень и почки. Ну как тут ни выпить! Наглотавшись едкого дыма, из-за которого не было ничего видно, – мужички, видимо, лёгкие тоже ехали подлечить, – я, задыхаясь и кашляя, вернулся на место. Мои соседки уже отобедали. Пришёл и мой черёд подкрепиться. По традиции, мне в дорогу зажарили «курицу табака». Цыплёнка казалось мало, и мне готовили целую курицу. Посолив спелые помидорки, хлебца отломив, я, как опытный хирург, ампутировал румяную ножку от упитанной ароматной тушки аж по самое бёдрышко. Тут же потянуло на поэзию:
«Еду в гости к бабушке, в поезде трясусь,
Позади осталась родная Беларусь.
Зелёные равнины, дремучие леса,
А в сумке, между прочим, сухая колбаса».
Остаток дороги я провёл, читая «Гоголя» на верхней полке и поглощая содержимое хлебосольной котомки. Как всегда, впечатлил величием своим широкий разлив Дона в Ростове. Ночные расплывчатые огни над рекой. Таинственные звуки под мостом. Шум большого вокзала. Торговали рыбой с перрона. Чувствовался аромат юга. А поутру мы приехали. На станции «Ессентуки» меня ожидала моя «кавказская бабушка». Мы сели в старенький автомобиль и помчались в ее дом у Английского парка.
— Устал? — спросила бабушка, лихо обгоняя такси с усатым кавказцем за рулём, сильно похожим на Вахтанга Кикабидзе. Вахтанг высунул голову в окно и хотел было что-то крикнуть, но, обнаружив, что его обогнала отчаянная старушка, лишь надвинул кепку на глаза. Да, езда с бабушкой всегда была чистым экстримом. Я обычно потел справа и вдавливал сандалии в пол каждый раз, когда она неслась с горы в гору, рассказывая что-то, не глядя пред собой, то и дело опасно перестраиваясь, непредсказуемо виляя и резко переключая передачи. Словно она за рулем бронетранспортера. Мне казалось, что еще чуть-чуть, и мы сорвёмся в пропасть. Адреналин в эти мгновения едва не проливался в шортики. Но до сих пор мы доезжали целыми, а главное живыми. Быть может, после этого «аттракциона» некоторые из моих волос были уже седыми.
По дороге она с грустью поведала мне о Василии, ее втором муже, который очень плох и почти не встает с постели. И тут же подзадорила меня: «Андрюш, я тебя познакомлю с интересной соседкой, очень хорошей девочкой».
«Начинается, — подумал я, улыбнувшись. — Ох уж эти бабушки!»
Я разместился на втором этаже дома с видом на Английский парк. В ясную погоду с балкона можно было увидеть и Эльбрус. Деревянная лестница, густо обвитая виноградником, круто уходила вверх. Поднявшись по ступенькам, я очутился в комнате, где стоял огромный шкаф, плотно забитый литературой. «Тетушкино наследство». Тетушка в молодости училась в МГУ, коллекционировала книги и встречалась с Гагариным после его космического рандеву. По углам ютились старинные кресла, на стене — персидский ковер, у стены с ковром — кровать.
Мы поужинали. К столу поздороваться со мной вышел Василий. До ужаса тощий, небритый. Было видно, что человек серьёзно и давно болеет. Я встал из-за стола и, подойдя к нему, пожал холодную, крючковатую руку. Он утробным, поблекшим голосом поприветствовал меня и удалился вглубь дома. А я, уставший после дороги, взял ключ от второго этажа, поднялся в свои апартаменты, разделся, все еще покачиваясь, словно в вагоне, лег в постель и отключился.
О Кавказе сказано много, слишком много. Настолько, что вышеупомянутая фраза уже сама по себе избита. Однако каждый раз, приезжая сюда, вроде бы все уже увидев и изведав, продолжаешь восхищаться и открывать для себя по-новому этот удивительный край.
