Случилось. Как-то у крыльца поселкового совета остановилась машина, в кузове которого лежали трое японцев. Из кабины вышел молоденький лейтенант и подошёл к удивлённому председателю.
— Старший лейтенант Кедров. Тут такое дело. Мы группу японских военнопленных ведём маршем. В дороге многие заболели. Некоторые умерли. А эти трое, наш врач сказал, что скоро дойдут. Не жильцы они, только заразу распространяют. Вот полковник и приказал вывезти их и… оставить, мол, не выживут. Сильно жар у них большой. Знаешь, махнул рукой, сказал, войне конец, что хочешь, то и делай с ними. Но, что в расход мне их, что ли? Будь другом, не дай грех на душу взять, война то уже почти как три года закончилась. Помрут своей смертью, и ладно…
— Ты что лейтенант? А если выживут? Это же расстрельное дело, кто со мной будет разбираться, откуда и кто оставил? Укрывательство на меня хочешь повесить? Пожалей, лейтенант, у меня семья, дети, пропаду я из-за твоих узкоглазых.
— Да человек ты, или кто? — чуть не плача закричал лейтенант Кедров, — как я военный, видевший смерть, расстреляю больных пленных? Выручай, земляк, я тебе бумагу оставлю.
— На кой ляд мне твоя бумага? Тебе приказано было в расход, твоё дело военное, сами разбирайтесь! Слышишь, лейтенант, пожалей, оставь другим. Мало посёлков что ли, за что мне честь такая?
Не слушая причитаний председателя совета лейтенант, слюнявя химический карандаш, писал расписку: «Я, Гвардии лейтенант, Кедров В.С. воинского подразделения Советской Армии. Осуществляя приказ о передислокации военнопленных, оставляю смертельно больных японских военнопленных, в количестве трёх человек, под ответственность Председателя правления сельсовета рыбсовхоза «Восток» Ерошкина В.П. Поручаю, Ерошкину В.П. после смерти оных, захоронить их по установленному образцу и порядку. Подпись».
— Прости меня Боже, то стреляют пачками, а то…, — председатель не успел договорить, как лейтенант поднял на него налитые кровью глаза.
— Что! Что ты сказал? — он схватил хилого мужичка за грудки, потом в гневе отбросил его и потянулся рукой за кобурой.
— Прости, прости, родной. Не губи. Всё сделаю, как скажешь, — взмолился председатель с деревянным костылём вместо правой ноги.
— То, то же! — сунув в руки Ерошкина В.П. помятую бумагу, лейтенант быстро запрыгнул в кабину грузовика.
— Печати нет, слышишь сынок, печать хоть какую-то поставь, — кричал ему вдогонку председатель. Но, автомобиль с молодым сердобольным военным, уже мчался прочь, оставляя за собой клубы пыли.
— Да, за что мне такое! Это же расстрел на месте! Хоть бы печать, какую поставил! Что мне с ними делать? — сокрушался он, глядя на японцев, лежащих на плащ-палатках на земле.
— Семёныч, созывай всех! Решать будем, что делать и как дальше жить придётся, — отправил председатель старого рыбака ударом рынды собрать малочисленный народ посёлка.
Посёлок всего-то насчитывал несколько жилых домов. Совхоз развалился, так как выходить в море было некому. Мужчин на войну забрали, кто смог вернуться раненым были или без руки или без ноги. Жители посёлка в основном женщины, да дети. Жили тем, что чинили сети для соседнего рыбсовхоза, который находился в двадцати с лишком километрах от «Востока». Женщины, жёны рыбаков, выросшие у моря, сами ставили сети на уцелевшем барке, чтобы хоть как-то прокормить себя, да своих многочисленных детей.
— Ну, что мне с вами делать? Самим жрать нечего, бабы с ног валятся, чем вас выхаживать? — пока люди собирались к неказистому зданию правления, всё причитал председатель.
Один японец умер к концу собрания. Оставшихся двоих пленных решено было поселить у поселковой учительницы Надежды, она москвичка, учённая, и только у неё один пацанчик, да и то, большой уже, смышлёный.
Так в избе, доставшейся Надежде после смерти престарелой тётки свёкра, появились больные японские военнопленные. Надежда, приняла решение собрания, молча. Ей ли, жене репрессированного, самой живущей здесь на птичьих правах, отказываться от решения правления, которое Ерошкин зафиксировал протоколом общего собрания. Решили — постановили, значит, обсуждению не подлежит.
— Не переживай, Надюха, помогу, чем смогу, — успокоил её председатель, после того, как всем миром перенесли больных «япошек» в дом Нади и женщины подсуетившись, принесли кто, что смог из своих скудных запасов.
