Поскольку мне уже исполнилось восемнадцать, я, видимо, достаточно взрослая, чтобы быть проданной тому, кто больше заплатит, как скот на убой. По крайней мере, так думал король Остерн. Что Пах согласится на брак между мной и одним из его сыновей, у которого жестокие глаза и еще более жестокая улыбка, только потому, что Тень испытывает растущую потребность в сельскохозяйственной продукции, которую мы с трудом можем удовлетворить.
К несчастью для Остерна, я сказала Паху, что предпочту до конца своих дней питаться одним лишь дерьмом моего мунплюма, чем стать парой с Тиротом Вейгором, и это было правдой.
Пах сказал, что у меня грязный язык. Если бы я росла на Болтанских равнинах, как он, меня бы заставили разгребать навоз горгулий целую фазу только за одно это замечание. Или выпороли бы за дерзость.
Я сказала ему, что с радостью приму порку вместо Тирота Вейгора.
Пах ответил, что именно поэтому он и покинул то место и что не продаст меня за все зерно мира. Затем он поцеловал меня в лоб, назвал замечательной и велел провести некоторое время со Слатрой и Аллюм, чтобы короли могли поговорить о политике без присутствия несносной принцессы.
Я люблю Паха, но мне бы хотелось, чтобы он перестал называть меня замечательной. Если бы я могла раздавить это слово, как жука, и стереть его с лица земли, я бы так и сделала.
Я спросила Хейдена, не хочет ли он пойти со мной в вольер, но он, как всегда, просто уставился в стену. Я давно смирилась с тем, что он так и не вернулся домой из Незерина ― не совсем. Я поклялась, что не оставлю его там, но именно так и вышло.
Он больше не смеется.
Он не ест ягодные жевательные конфеты.
Он не разговаривает. А значит, не спорит, когда я заталкиваю его в вольер, чтобы он мог наблюдать, как я работаю с крылом Аллюм, которое крепнет с каждым деем. Честно говоря, я думаю, что скоро она достаточно окрепнет, чтобы совершить свой первый полет.
С самого детства Хейден мечтал только о том, чтобы прокатиться на спине своего собственного мунплюма…
Возможно, если я смогу дать ему это, он снова улыбнется.
ГЛАВА 25
Я постукиваю ногой по полу, тихо напевая «Балладу об упавшей луне».
Она разносится по пугающе тихим камерам — большинство остальных заключенных крепко спят, спрятавшись в собственных уголках нереальности, где, я надеюсь, они чувствуют себя счастливыми. Умиротворенными.
Здоровыми и свободными.
Учитывая тот факт, что король-инкогнито наблюдал из тени своего капюшона, как я пела ту же песню в «Голодной лощине», видеть, как он шагает по тюремному тоннелю в белом развевающемся одеянии руни, ― это… Уместно.
Он останавливается перед моей камерой, сложив руки на груди.
― Уходи, ― говорю я, закрывая глаза.
― Ты даже не знаешь, почему я здесь.
― И не хочу. Ноль.
Процентов.
Заинтересованности.
Мой замок щелкает, и я открываю глаза, чтобы увидеть, как он вставляет в него ключ и с лязгом открывает его.
Я вздыхаю.
