Меня ведут обратно по длинным, извилистым тоннелям печально известной тюрьмы Гора, мимо камер, которые воняют так же мерзко, как и я. Мимо заключенных, которые цепляются за решетку побелевшими руками и смотрят на меня широко раскрытыми глазами ― лица изможденные, губы потрескавшиеся и потерявшие цвет.
Мы проходим мимо мальчика, прижавшегося щекой к решетке, его глаза такие остекленевшие и невидящие, что я сомневаюсь, он ли это… Он моргает, зрачки сужаются, взгляд встречается с моим.
Струны моего каменного сердца натягиваются, потому что я узнаю эти желтые радужки. Эту копну спутанных золотистых кудрей.
Не так давно, перед туманным восходом Авроры я нашла его бродящим по Рву. Кровь текла из его носа, который выглядел таким же кривым, как и сейчас, а синяки в некоторых местах говорили о том, что кто-то гораздо более сильный выместил на нем свой гнев.
Я дала ему сферу Феникса. Спросила, не нужна ли ему помощь. Он вложил сферу обратно в мою ладонь и сказал, что хочет сделать это сам…
Я отвожу взгляд, и дрожь пробегает по моему позвоночнику, распространяясь по плечам, по израненной спине.
Меня заталкивают в камеру, и я, спотыкаясь, останавливаюсь. Один из стражников отстегивает меня от цепи, прикрепляет обратно мою ограничивающую подвижность металлическую планку и пинает меня.
Паника захлестывает, когда я лечу к задней стене, уверенная, что сейчас разобью половину лица, потому что мои лодыжки стянуты так туго, что невозможно выставить ногу вперед и остановить падение. Вместо этого я поворачиваюсь и сгибаюсь.
Мое плечо врезается в стену, верхняя часть спины скрежещет по грубо отесанному камню во взрыве зубодробительной агонии, яростные афтершоки проносятся сквозь меня ― моя плоть пылает от невыносимой боли тысячи ударов плетью.
Глубокий, обжигающий крик вырывается у меня из горла, и, кажется, эхом отражается от стен, а за ним следует леденящая тишина.
Шипя от боли, я стучу ладонью по полу в такт своей успокаивающей песне, позволяя глазам открыться. Сфокусироваться на стражнике.
Он поднимает с земли мой сломанный замок, а потом смотрит на меня так, будто это я виновата в том, что король своим железным кулаком сломал его. Он запирает мою дверь новым замком, который снял с задвижки пустой камеры, и уходит вместе с остальной моей свитой в доспехах ― их тяжелые шаги затихают в отдалении.
Ему повезло, что я закована в цепи и заперта в камере, иначе я бы сжала его сердце в кулаке за то, что он заставил меня кричать.
― Полагаю, все прошло не очень хорошо? ― спрашивает Врук, находясь так близко, что я чувствую, как его усы касаются моей руки.
― Как и ожидалось, ― бормочу я сквозь стиснутые зубы.
Он тянется, кладет лапу на мою руку, и я благодарю Творцов за то, что он выберется наружу. Миру нужно больше таких, как он.
Я на мгновение накрываю его лапу своей рукой, прежде чем опустить.
Он делает то же самое.
По тоннелю катится тележка с помоями. Миски скользят по полу, а затем раздаются хлюпающие звуки жадной еды.
В моей камере появляется миска, и я смотрю на нее, не испытывая ни малейшего чувства голода, который был раньше, ― ноющая пустота сменилась скручивающим внутренности ужасом.
Я ногой подталкиваю ее влево, поскольку Врук, судя по всему, скоро выйдет.
Костлявый самец прекращает свое неистовое поглощение пищи, с его бороды капает жижа, когда он смотрит на меня.
― Нет, ― бурчит он, возвращая миску обратно в мою камеру. ― Ты умрешь с голоду.
Я смотрю прямо в его запавшие глаза.
― Меня скормят драконам на следующем восходе Авроры. Это пустая трата еды.
Кажется, все перестают есть, и тишина наслаждается эхом моих слов. ― Мне жаль, ― бормочет он.
Жаль, что у меня не будет возможности отомстить за смерть Эсси и что я покидаю этот прекрасный, разрушающийся мир.
Я люблю жизнь, какой бы болезненной она ни была временами. Я люблю цвета нашего королевства и то, как постоянно меняются наши облака.
Все время в движении.
Мне нравится, как драконы парят в усеянном надгробными камнями небе, совершенно свободные. Люблю чувствовать, как падает снег на мою кожу, как морозный южный ветерок щиплет мой нос и его кончик немеет, словно от ледяного поцелуя.
У меня наворачиваются слезы, когда я думаю о той маленькой луне, которую я, возможно, никогда больше не увижу…
Я мягко улыбаюсь самцу и снова просовываю миску под решетку.
На этот раз он берет ее.
ГЛАВА 24
О
