Так прошел почти год. Она сняла небольшую квартиру в Нью-Йорке и жила на грани реального мира и лекарственного сумрака. Когда боль от потери близкого человека понемногу начала притупляться, Селеста стала находить прелесть в окружающем мире. Закончились деньги, вырученные от продажи квартиры в Риме, все их с Джеймсом сбережения, надо было снова искать работу. Она снова, как когда-то, устроилась официанткой в пиццерию, а по вечерам писала картины, мечтая, что когда-нибудь сможет их продать и выручить деньги. Ее собственные полотна продавались с трудом, зато точные копии шедевров, которые она тоже писала, раскупались очень охотно. Спустя еще один год, она накопила денег, чтобы вернуться в Рим.
Зачем сейчас, приехав в Италию, снова обретя покой души, она снова взялась за таблетки? Ответ на этот вопрос был прост и банален. Она мечтала создать шедевр, картину, которая войдет в историю. Может быть, Габриэль Крамер, в сознании Селесты он всегда был самым строгим и честным критиком, удивится и похвалит ее. Несмотря ни на что, сквозь годы ее тянуло к этому мужчине. Постепенно в ее памяти стирались опасения и страх разоблачения, она помнила только упоение работой в то время, когда она писала копии для Крамера. Ее подпитывало и окрыляло его одобрение, она чутко относилась к его замечаниям и радовалась, когда он находил ее работы безупречными. Как-то, когда они ужинали в ее квартире в Риме, она рассказала ему, что у нее есть замысел собственной картины, написанной в ее оригинальном стиле. Эта идея не давала ей покоя, но работа на Габриэля не оставляла ей времени ни на что больше. Крамер выслушал ее, тяжело вздохнул, поцеловал ее в лоб и сказал:
– Это жизнь, детка! Сейчас ты не можешь себе позволить писать собственные полотна. Тебе надо зарабатывать на жизнь для вас двоих. Я знаю, что придет время, когда у тебя будут персональные выставки, может быть, ты станешь известной всему миру художницей. Мы оба знаем, что ты очень талантлива, просто сейчас не время для поисков себя. Пока мы с тобой бежим по дорожке с зелеными сигналами светофора, нам нельзя останавливаться или сворачивать, иначе легко упустить везение. Доверься мне, родная, у тебя будет блестящее будущее, но не сейчас, чуть позже. И я обязательно помогу тебе, я буду всегда рядом.
По его равнодушному тону Селеста догадалась, что его утомляет этот разговор. Она досадовала, что рассказала ему о своих мечтах. Не стоило посвящать его в свои планы, ему совсем нет до меня дела.
– Я не хотела наводить на тебя тоску, – сказала она, вставая и убирая тарелки.
– Да что ты, мне с тобой совсем не скучно, – Крамер улыбнулся. – Между прочим, есть одна вещь, которую я давно хочу сделать.
Он поставил недопитый бокал вина на журнальный столик и подошел к ней. Всем свои женским естеством она почувствовала, что он сейчас ее поцелует. Поскольку их связывали деловые отношения, Селеста не относилась к своему партнеру как к весьма привлекательному мужчине, но замечала, что Габриэль то и дело окидывал ее отнюдь недвусмысленным, полным любопытства и желания, взглядом. Она содрогнулась, когда Крамер взял бокал из ее рук и поставил рядом со своим. Его ладони быстро заскользили по ее рукам, и он нежно обнял ее за плечи. Поцелуй был и уговаривающим, и настойчивым. Она прильнула к нему и разжала губы, и его руки тотчас крепко обвили ее. Почувствовав его желание, она подняла руки, лаская его затылок и шею и отвечая на его поцелуи. Наконец, когда Габриэль поднял голову и взглянул на нее, она ощутила, что этот поцелуй будто сургучной печатью скрепил их судьбы, она будто стала его собственностью. Дрожа от неразберихи, творящейся в голове и в сердце, Селеста прижалась лбом к его плечу. Его теплые губы коснулись ее виска и неторопливо отправились дальше: он целовал ее лицо, шею, ухо. Она откинулась в его объятиях и посмотрела в темные глаза стоящего рядом мужчины. Он не выдержал ее взгляда.
– Наверное, я должен извиниться перед тобой, – хрипло проговорил Крамер.
– Почему?
– Да, я знаю, что ты уже не маленькая девочка, но я все равно чувствую ответственность за тебя.
– Перед кем? – рассмеялась Селеста.
– Прежде всего, перед самим собой и Господом Богом! Но, детка, я не могу больше сдерживать своих чувств к тебе, – он разомкнул руки и сделал глоток вина.
Она улыбнулась.
– Но если ты будешь продолжать так смотреть на меня, – хотя он улыбался, голос его звучал очень твердо и серьезно, – я не дам тебе закончить картину сегодня вечером.
