– Не сдавайся! Почитай, что писали критики о картинах признанных ныне художников. Вот смотри… – И брат начал с эмоциями зачитывать: – «Что это? Гальванизированный труп? Какой жесткий рисунок: сухой, безжизненный, неестественный; какая скверная линия спины до встречи с кушеткой; вытянутая рука, страдающая… Что это с Серовым? Да эти складки вроде примитивного рисунка елочки декадентов… Матисса… Неужели и Серов подражает Матиссу?! И как неудачно». А если бы в свое время Серов, как ты, закрылся и ушел в депрессию от таких отзывов? Или вот смотри: «Какая нелегкая дернула вас писать эту нелепую картину?» – это, между прочим, не о твоих работах. Это о «Бурлаках на Волге» Репина. О нем такую муть почти двадцать лет писали. А теперь скажи мне, где Репин? Правильно – в каждом учебнике! А где его критики? В истории они остались только как критики Репина. Не напиши они этой мерзости, вообще никто бы не вспомнил. Так почему для тебя мнение каких-то людей важнее, чем мое? Я тебе говорю, что картины потрясные! Они наполнены светом! Они показывают этот мир таким, каким он должен быть хотя бы на картинах. И я уверен, что маме бы они понравились.
Но Алекс уже принял решение: с живописью покончено. Он стал помогать брату в делах. А потом бросил Академию искусств и поступил на экономический. После вуза работу предложили почти сразу, и цепочка невероятных встреч и проектов привела его к должности директора крупнейшего бизнес-центра в Барселоне. «Будь как все» – стало девизом новой жизни Алекса. С творчеством покончено. В Барселоне никто не знал ни про его фотографии, ни про его картины. Сам он, скорее, думал об этом как о неудачном опыте юности.
И вот спустя столько лет на столе в гостиной красовалась новенькая, только из магазина, профессиональная камера. Бродя по старинным улицам и выхватывая объективом лучи солнца сквозь каменные здания, чаек, лица людей и эту невероятную смесь каталонской истории вперемешку с современностью XXI века, Алекс чувствовал себя почти счастливым и отчего-то очень юным. В нем рождался тот новый Алекс, с которым еще только предстояло познакомиться.
А по выходным он ехал в окрестности города, находил какую-нибудь старую рыбацкую деревню или просто дикий пляж без людей. И снимал там закаты и восходы. Как она смогла всего за два часа заставить его понять, что он живет не своей жизнью и занимается не своим делом, ни разу даже не заговорив об этом? Но чем больше времени проходило, тем сложнее было заставить себя не думать о ней. Его связь с Лерой была необъяснима: он совершенно точно на расстоянии чувствовал ее настроение, ему передавались ее печали и радости, ее нежность и сила, ее наполненность любовью к этому миру.
Ее образ впечатывался в его мир с каждым днем все сильнее, прорастая и пробираясь в самые отдаленные уголки души. Общество людей стало тяготить, а работа в бизнес-центре уже казалась невыносимой. Теперь в этом городе все напоминало о ней. И тогда однажды, сидя в своем кабинете, он открыл ноутбук и купил билет в Москву. Потом подумал немного и забронировал еще один из Москвы до Иркутска. Билеты были в одну сторону.
Ровно недели хватило на то, чтобы завершить дела в городе, в котором он провел десять лет жизни. Потом короткая встреча с братом в Москве, и вот он уже в стареньком грузовике мчится со скоростью 90 километров в час по синей ледяной глади озера Байкал. Странно. Он никогда не был в этих местах, хотя у них с братом здесь есть небольшое владение. Лесная хижина прямо на берегу древнего озера в горах Сибири. Отец зачем-то купил ее перед самой смертью. Еще более странным было то, что Алексей исправно заботился об этой постройке, а Алекс ни разу сюда так и не приехал.
Он даже не знал, как выглядит этот дом и можно ли его назвать домом, но был убежден, что сейчас это место – именно то, что нужно. Брат дал ключи и адрес Михалыча, к которому следовало зайти сразу по прилете. И вот они с Михалычем сидят в кузове синего грузовика, а под ними самое глубокое озеро на планете. Пять часов дороги среди ледяных глыб и завеянных снегом скал по ровной замерзшей глади Байкала.
Михалыч, коренастый мужик лет шестидесяти с хитроватым прищуром, только поглаживал бороду и усмехался:
– Да, дух захватывает здесь у многих. Давай остановимся у грота. Хорошо там.
Грот был фантастическим. Словно неведомый архитектор украсил все стены пещеры ледяными кружевами и развесил замысловатые гирлянды изо льда. Они стояли с Михалычем минуту молча.
– Ну что, огляделся? Первую минуту всегда даю перевести дух молча. Знаю уже: что бы я ни сказал, меня не услышат. Держи чай. – И он протянул пластиковый стаканчик с ароматной жидкостью из термоса.
– Никогда не думал, что по озеру можно целые дороги прокладывать. – Алекс вглядывался в чернеющую подо льдом глубину, но определить на глаз толщину льда не получалось.
– Километры льда во все стороны. Но самому я бы не рекомендовал тебе здесь ездить. Тут надо понимать, где лед потоньше – туда нельзя, а где-то и паровоз выдержит.
– Ну про паровоз это вы хватили.
