Надя пошла к комнате командира полка, но Миша жестом руки остановил ее, и это значило: «Подожди, дай брату с сестрой потолковать наедине».
— Фу, — перевела дух Надя, — как я рада, что все обошлось хорошо!
И уже шепотом стала расспрашивать Мишу про командира: что было в полку и как он себя чувствует.
— А про Василия он что-нибудь ей сказал?
— Наверно…
Совсем неподалеку ухнул сильный взрыв. Упругая волна воздуха пронеслась по коридору и распахнула дверь в комнату командира полка. Там было сумрачно: своей широкой спиной Корюков заслонил свет подвального окна. Но Надя успела заметить, что он ладонью гладит голову сестры и что-то говорит ей вполголоса, а она, припав к груди брата, плачет навзрыд.
Переглянувшись с Надей, Миша тихонько прикрыл дверь.
Наконец голоса за дверью зазвучали спокойней. Надя, постучав, вошла. Прошло еще несколько минут. Надя, распахнув дверь, обрадованно сказала:
— Миша, командир полка велит тебе проводить нас с Варей в первый отряд. Надо найти Прудникова…
В центре обнесенного железным забором двора дымилась походная кухня первого штурмового отряда. Легкий ветерок разносил по всему кварталу запах готового к раздаче обеда. Этот запах привлек сюда жителей Паулюсштрассе. Они голодали не один уже день. Взрослых было пока еще мало, зато дети облепили забор со всех сторон. Самые смелые из них — два светловолосых мальчика — забрались на каменный столб.
— Камрад, гут!.. — выкрикивали они, поднимая свои миски.
Эти мальчики уже хорошо знали, что русские солдаты делятся своими продуктами с любым попавшимся им на глаза ребенком. Сегодня утром, даже во время боя, многие ребятишки получили из солдатских сумок по куску хлеба, а танкисты выбрасывали им из башен целые пачки галет. Так рассказали Леониду Прудникову мальчики, забравшись на столб.
Он познакомился с ними еще задолго до того, как повар дал команду: «Ложки, котелки — к бою!» Из короткого разговора с ними он узнал, что отцы этих мальчиков в центре Берлина, в Тиргартене, еще продолжают выполнять приказ фюрера. «Возможно, через несколько часов, когда я снова пойду в бой, отец вот этого белокурого стригунка хлестнет меня в грудь из пулемета», — подумал Леня. Но, не колеблясь, взял котелок и встал в очередь за обедом.
Впереди него стоял Алеша Кедрин с двумя котелками. У Алеши еще кровоточил бинт на голове, еще сочилась кровь из уха. Повар, конечно, знал, зачем сержант запасся двумя котелками, и не отказал, налил их доверху: кормить голодающих немцев дало указание советское командование.
Получив две порции, Алеша направился к воротам, а Леня со своим переполненным котелком — к знакомым мальчишкам. Они уже соскочили со столба и, как лисята, просунули головы сквозь железную ограду и звали его к себе:
— Камрад, камрад…
В эту минуту по всему двору раскатился голос дежурного у ворот:
— Прудников, к выходу!
Леня повернулся на голос. Там у ворот стояли Надя, Миша и… кто это? Не может быть! Мерещится…
В последнем письме, которое он потерял вместе с вещевым мешком в бою за аэродром Темпельгоф, Варя писала:
«Скоро буду там же, где ты, рядом с тобой, Леня».
Этому трудно было поверить.
— Живей, комсорг, к тебе гости, — поторопил его Алеша.
И Леня поверил: «Она, Варя!» Он рванулся вперед, ничего не видя, вытянув руку, а в другой руке у него был котелок, который сейчас мешал ему и о котором он забыл.
— Камрад, камрад! — жалобно попискивали бегущие по ту сторону забора мальчики.
«Тьфу, черт!» Сунув им котелок и хлеб, он побежал к Варе, видя и не видя, как приближается к нему ее лицо, ее глаза. Бежал и чувствовал, что всегдашняя решительность покидает его.
Варя протянула ему руку:
— Здравствуй…
Она тоже оробела, растерялась: уж слишком много глаз смотрело на них.
— Это мой друг, — растерянно и как-то убито произнес Леня, представляя ей Алешу Кедрина.
— Гвардии сержант или просто Алеша, — сказал Кедрин и пристукнул каблуком.
Варя взглянула на забинтованную голову гвардейца и назвала себя:
— Варя.
— А я знаю, что вы Варя, — сказал Алеша, — Леонид говорил мне.
Тут же, соблюдая все правила военного этикета, представился ей старшина:
— Борковин. Как бы это сказать? Постоянный опекун вашего… Ну, не будем называть вещи их именами. Все ясно как день.
— Да, он мой жених, — неожиданно для самой себя произнесла Варя. И вдруг, обрадовавшись тому, что сказала она сама, Варя обняла Леню за шею и, не стыдясь, поцеловала в губы.
— Вполне одобряю, — сказал Борковин и, повернувшись к собравшимся сюда гвардейцам, дал команду: — Полк на отдыхе. На чистку оружия… шагом марш! — Затем к Лене: — А вам, гвардии рядовой Прудников, даю увольнительную до боевой тревоги. Идите…
Лицо Лени стало розовым, как Барина кофточка. Он не мог вымолвить ни слова.
— Вот что, комсорг, — выручил его Алеша. — Твой автомат я приведу в полный порядок. Иди, азимут сто восемьдесят градусов, — он показал рукой в сторону парка Виктории. — В случае боевой даю зеленую ракету в том же направлении.
Вчетвером — Надя, Варя, Леня, Миша — они пошли вдоль Паулюсштрассе.
