Зейдлиц не ожидал, что русский генерал будет говорить с ним на такую тему. Тем не менее он охотно слушал его: это избавляло его от неизбежности отвечать на вопросы, какие обычно задают пленным офицерам на допросах. Зейдлиц не собирался выкладывать все, что ему было известно об обороне Тиргартена, о количестве войск, сосредоточившихся там перед последним генеральным сражением. Он решил показать себя истинным рыцарем, который дорожит кровью своих братьев по оружию больше, чем своей жизнью.
— Завещание Гитлера не имеет адреса, — продолжал Бугрин. — Нацизм — это злокачественная опухоль, раковая болезнь капитализма. Ее лечат скальпелем. Вскрытие уже сделано. Через несколько часов вредный и смертельный для немецкой нации нарост будет выброшен в помойку. Неужели вам, господин Зейдлиц, еще не понятно, неужели вы не видите, что нацизм — величайший позор немецкой нации, а будущего у него нет. Будущего ему не дано.
На этот вопрос Зейдлиц не ответил. А когда Бугрин, сразу понявший, что за этим завещанием скрывается новое вероломство Гитлера, стал говорить о том, что дальнейшее сопротивление немецких солдат Берлинского гарнизона приведет к лишним жертвам и увеличит количество сирот, «гестаповский рыцарь» стал избегать его взгляда.
Едва слышно тренькнул телефон. Бугрин взглянул на часы: двадцать минут десятого. Звонит командующий фронтом.
— Ну, как полагаете, к празднику закончим?
Бугрин доложил о сложившейся обстановке и передал содержание завещания Гитлера. Выслушав его, маршал как бы между делом сообщил, что войска, штурмующие центр Берлина с севера, уже видят рейхстаг.
Перед Бугриным лежал план Берлина. Откуда, с каких точек можно видеть рейхстаг? Бугрин медленно положил на аппарат телефонную трубку.
— Вот что, корюковцы, — обратился он к Лисицыну и Турову, — Гитлер еще маневрирует. Этого гитлеровского телохранителя мы сейчас отправим к командующему фронтом, а вы ступайте в свой полк и скажите Корюкову: солдаты соседней армии уже видят рейхстаг.
Едва Туров успел вскочить в коляску мотоцикла, как Лисицын включил скорость и нажал газ. Среди разрушенных фугасками кварталов Берлина пробираться было трудней, чем через глухую тайгу: солнца совсем не видно, а стрелка компаса крутится, как сорока на колу. Все же по пути на Паулюсштрассе разведчики успели известить солдат других полков, отведенных в резерв и на отдых о том, что сказал им Бугрин: «Солдаты соседней армии уже видят рейхстаг». Штабы, конечно, уже получили сухие, зашифрованные телефонограммы, поэтому разведчики сообщили весть непосредственно солдатам, из уст в уста, и с тем же волнением, которое передалось им от командарма.
— Правильно действуете, товарищ капитан, — одобрил своего начальника Туров, — солдатской душе по железной проволоке такое не передашь. Догадливый вы человек, досконально догадливый.
Слово «досконально», удачно подвернувшееся в разговоре с генералом Бугриным, отныне полюбилось Турову.
— Ты поменьше доскональничай, а передавай людям, как было сказано.
Лисицыну казалось, что в армии никто не умел так ценить и понимать командарма Бугрина, как он, полковой разведчик капитан Лисицын.
…Вот и Паулюсштрассе.
У подъезда дома, где разместился штаб, стояла санитарная повозка. Возле нее хлопотала Надя Кольцова — готовила к отправке в медсанбат трех гвардейцев, раненных во время боев в осажденном квартале. Это было вчера, но только сегодня утром они показали врачу свои раны, считая, что полк остановился надолго и теперь можно полечиться.
— В штабе никого нет, все там, — сказала Надя Лисицыну, кивнув в сторону, откуда доносилась песня. Пели девичьи голоса, звучали переборы звонкого баяна. Там, во дворе, концерт.
Лисицын забежал во двор корпуса. Здесь собрался весь полк. Гвардейцы расположились большим полукругом, приспособив для сиденья все, что попало им под руки. В середине двора стояли два грузовика, их кузовы служили сценой. На этой сцене и пели девушки.
Людей полка не узнать. Все подтянуты, побриты, на касках — ни пылинки, белеют чистые подворотнички. А смех, а шутки, а улыбки! Гляньте-ка на взвод разведчиков. До какого ж блеска они начистили ордена и медали! И каждый старается выпятить грудь в золоте орденов и серебре медалей, как бы говоря: «Вот посмотри на меня, хорошая, посмотри, какой я удалец!»
Лисицын сказал вполголоса Турову:
— Повремени минутку, не отвлекай людей.
Нигде, кажется, не найдешь таких ладных девушек, с такими славными глазами, с такой сердечностью в голосе — только у нас, на русской земле! Сколько дорог пройдено, сколько всякого видано, но нигде, советский солдат, не ищи себе девушку по сердцу, кроме как на своей Родине…
