— Понял: сын отцу — враг, — сказал Верба. — Но отец и теперь не понял того, о чем говорили ему русские солдаты. Советую вам глубже вдуматься а их речи, тогда мы с вами побеседуем обстоятельно.
Отто Россбах потер костистым кулаком свой продолговатый лоб и ушел думать.
Дня через четыре, уже перед тем как было решено перевести его от разведчиков в тылы полка, он снова пришел к Вербе и сказал:
— Я все обдумал, господин комиссар. Вы правы — Гитлер отобрал у нас сыновей для войны и сделал их врагами отцов.
— Но, как мне кажется, Отто Россбах в свое время тоже не был противником войны, — заметил Верба, — и радовался военным успехам Гитлера, когда война шла на чужой земле. Надо быть до конца последовательным.
— Да я был против несправедливого Версаля, — сознался Россбах. — Вы, политики, должны понять, что значит для немцев сало, масло, мясо… Все это появилось на кухне после того, как была ликвидирована версальская несправедливость. Гитлер — большой стратег. Он хорошо знает психологию немцев: идеи идут через желудок. Он накормил Германию и поднял дух национальной гордости.
— Значит, принцип «не падай духом, а падай брюхом» Гитлер использовал для войны. Однако, как мне известно, немцы еще не голодают, а их дух пал. Как же так получается?
— Германию постигло несчастье на Восточном фронте, — ответил Россбах. — Гитлер просчитался, Россия оказалась сильнее, чем он предполагал.
— Вот это уже откровенно сказано, — проговорил Верба. — Советский Союз помешал гитлеровской Германии командовать всем миром.
— Вы не так поняли меня, господин комиссар. Гитлер пришел к власти и убрал всех, кто ему мешал. Он стал диктатором, и никто не посмел сказать ему: «Стоп».
— В этом виноваты в первую очередь те, кто голосовал против немецких коммунистов, кто жульнической политикой расколол движение рабочего класса Германии, — с возмущением напомнил Верба.
Отто Россбах замялся и невнятно промычал:
— Мы говорили о моем сыне. Мне трудно с вами обсуждать сложные политические проблемы. Извините, но я не понимаю вас.
— Невыгодно, потому и не понимаете, — резко сказал Верба. — Идите и еще раз подумайте как следует.
Россбах был согласен думать и оставаться в полку до конца войны — здесь его жизнь была в безопасности, ему никто не угрожал ни расстрелом, ни ссылкой в Сибирь, хотя каждый день он вращался среди сибиряков.
Но вот случилось так, что он лицом к лицу столкнулся с лейтенантом Василием Корюковым. Его удивленный взгляд и вздернутая бровь над правым глазом запомнились Россбаху еще с лета сорок четвертого года. С этого дня Россбах лишился сна и отказался от размышлений на политические темы. Надо было спасать жизнь. «Лейтенант служил в РОА у генерала Власова. Он пойдет на все, чтоб об этом никто здесь не узнал, — так рассуждал Россбах. — Молчать нельзя и говорить опасно: тот же комиссар Верба увидит в этом клевету на родного брата командира полка. А клеветников русские расстреливают. Так и так — смерть…»
Выход был найден. Ничего не говоря Вербе и стараясь не встречаться с Корюковым, Отто Россбах старался все время находиться среди солдат, многие из которых стали его друзьями. Расчет его был прост: ни лейтенант Корюков, ни кто-либо другой не посмеют убить немецкого перебежчика на глазах своих солдат.
А теперь Россбаху стало известно, что район, в котором находилась его дача и сад, занят русскими танками и что там устанавливаются такие же порядки, как во всех районах, занятых советскими войсками. У него появилось неукротимое желание навестить свою семью.
— Ну вот, Антоха, можешь идти домой, — сказал кто-то из поваров, раньше чем Отто Россбах успел вытянуться перед Вербой.
— Это верно, господин комиссар?
— Верно. Можете идти.
— И никаких условий?
— Безусловно никаких.
Еще не веря тому, что его отпустили домой, Россбах долго стоял на месте и смотрел на русских солдат. На глазах у него выступили слезы. Солдаты дружески подмигивали ему, замахали руками:
— Счастливого пути!
Шагал Россбах широко, размашисто и все время оглядывался. На развилке двух больших дорог у регулировочного пункта его остановила девушка-регулировщица:
— Предъявите документы.
— Я перебежчик. Вот пропуск. Иду домой… — Россбах назвал свой район.
Возле девушки стоял офицер в танкистском шлеме, с мотоциклом. Хлопнув Россбаха по плечу, офицер сказал:
— Свой человек. Садись, по пути подброшу.
И едва Россбах успел влезть в коляску, как мотоцикл стремительно понесся вперед. Замелькали перед глазами знакомые с детства урочища, сады, леса, каменные заборы богатых усадеб, пригородные станции. Голова кружилась от быстрых и неожиданных поворотов — все сливалось в один сплошной поток.
Показались корпуса восточной окраины разрушенного американскими бомбардировщиками Карлхорса. «Здесь бы остановиться, и направо, дачной дорогой — к усадьбе. До нее километра три, можно пешком пройти, подумать о судьбах Германии». Он был уверен, что соседи, как и прежде, будут непременно спрашивать его об этом.
