Дисциплина всё усиливалась. В этом отношении тыловые солдафоны доходили до крайностей. Например, чтобы выйти из казармы, скажем, в туалетную или курилку, надо было доложить об этом дневальному, затем воткнуть красный флажок против соответствующей графы на доске – «уборная», «курилка» и пр. Возвращаясь, опять доложить дневальному и снять флажок. Над этим можно было только смеяться.
– Разрешите доложить? – обратился, помню, Вася к дневальному.
– Да, пожалуйста.
– Слушатель Петренко возвратился с уборной.
Товарищи засмеялись. Тут только Вася заметил нашего ефрейтора, который счёл нетерпимым в его присутствии такое поведение. Ефрейтор подошёл к Васе, вытянулся и начал «регулировать».
Но Вася его не слушал. Он стоял молча и через плечо ефрейтора демонстративно изучал стенную газету. Ефрейтор, наконец, угомонился и хотел уходить.
– Товарищ ефрейтор, – невинно обратился к нему Вася, – можно будет у вас закурить?
Вася вообще не курил, но этим он хотел показать ефрейтору, что его «регулировку» он пропустил мимо ушей. Ефрейтор запылал от ярости.
С тех пор они взъелись друг на друга. Ефрейтор, пользуясь властью, «солил» Василию, Васька, благодаря своей находчивости, постоянно подчёркивал любое неловкое положение ефрейтора.
Однажды ефрейтор запутался в ответах по конструкции «Бел – аэрокобры», он не знал, какой длины английский дюйм.
– Да что вы путаете! Покажите, какой длины английский дюйм! – кричал на него инструктор.
Ефрейтор оглянулся, надеясь, что кто-нибудь ему подскажет, но все договорились молчать.
Тогда догадливый Васька высунул ему из-под стола руку, сжатую в кулак и, помахивая ею, отмерил по локоть. Догадливый ефрейтор сразу сообразил, что ему помогают, и точно так же с радостью показал сей жест инструктору.
Хохотали все до слез. Хохотал и инструктор. Вася опозорил ефрейтора.
Часто ходили в караул. Спешно изучали устав караульной службы. Охраняли что нужно и не нужно. Положение привязанной дворняжки больно терзало самолюбие. Безделье караула было для меня страшным наказанием. Питались так же, как и в Свердловске, только здесь вместо капусты была тыква. В нашей столовой считали, что «три ведра воды заменят сто грамм масла» и щедро поили нас священной волжской водой. Твердых веществ в супе было мало, а догадливый начальник столовой всегда считал выгоднее продать кое-что на сторону, чем отдать ненасытным слушателям.
Здесь всё делалось по команде, причем добивались такого автоматизма, что сознание почти атрофировалось. Однажды ввели строем в столовую. Командир вышел, забыв приказать снять шапки. Так и ели все в шапках. Этот военный автоматизм приводил к комическим последствиям. Уже позже, когда, закончив практику, мы ехали на фронт через Москву, последний раз решили сходить в кино. Демонстрировалась картина «Брат героя». Три года нас учили подниматься, приветствуя входящего преподавателя, три года мы поднимались по пять, шесть раз на день. И вот, когда в кино на экране показали входящего преподавателя и ученики в классе встали, мы с другом тоже встали в зрительном зале и вытянулись по команде «смирно». Соседи с недоумением смотрели на нас.
Здесь, на практике, тыловые офицеры держались очень высокомерно, не вникая в суть дела, всегда демонстрируя только внешний лоск. Посыпали дорожки песком, заставляли трамбовать двор. Мы по нескольку раз перекладывали дрова – всё никак не нравилось начальству.
В углу двора у высокого забора находился уличный туалет. В этот же угол приходили бабы торговать тыквой. Тут же была вырыта яма, куда стекала всякая нечисть. Её не огородили, и туда часто падали.
От этих заведений несло жутким зловонием, однако оживленную торговлю это не смущало. Бабы брали втридорога, зная, что голодный человек отдаст последнее. Этот запах не отбивал аппетита и у покупателей. Они жевали тыкву тут же, не отходя от ямы, так как покупать продукты у населения запрещалось, за это сажали на гауптвахту.
Всё это место называлось у нас – «торговая точка». И какой только тыквы не было на этой «торговой точке»! Тыква вареная, тыква сушеная, тыква пареная, тыквенные семечки, пирожки с тыквой и, наконец, какое-то желтое, неприятное на вид, тыквенное варенье. Из-за изобилия тыквы в этом городе мы называли его – Тыквоград.
– Слухай сюды, диду. Ось возьмы своей баби щётку, або будэшь сам волоса прычосувать, – менял Вася какую-то щётку на тыкву.
– Зачем она мне: я уже лысый, – отвечал дед.
– Возьмить, возьмить, пыль будэтэ с лысыни смахувать – торговался голодный Васька.
– А це, титко, що у вас в горшку?
– Тыквенное варенье.
– А ну? Фу якэ нэпригляднэ, мабуть не дорого стое? – но щётка и здесь не шла в ход, и Васька со злости выбросил её в яму.
Со спекулянтами ребята не церемонились, и на «торговой точке» всегда стоял шум.
Меня назначили редактором стенной газеты. Трудно было выпускать газету интересной, так как никто не хотел принимать участия. Командиров критиковать не разрешалось, а рядового критиковать было уже лишним: он и так был унижен. В похвалах редактора он тоже не нуждался.
