Когда в юность врывается война полностью

– Говорят, дурная примета – потерять погон.

– А я в дурные приметы не верю.

– А в хорошие?

– В хорошие? В хорошие верю. Никогда не садиться в московский трамвай – это хорошая примета.

Так прошёл последний вечер моего отпуска. Начались занятия. Мы уже обвыклись, втянулись за год в учебу, и не было уже тех трудностей, которые испытывались в первых двух семестрах на первом курсе. Каждый установил себе строгий распорядок дня, и день от этого как бы раздвинулся, на всё стало хватать времени. В академии восстановилась серьёзная система преподавания, многое доверялось самостоятельной работе слушателей, и каждый с увлечением погружался в учебу.

Правда, командный и профессорский состав академии к нам, молодым, относился с предубеждением. Они называли нас «октябрятами», считали недостойными ещё учиться в академии. Но отличной учебой мы завоёвывали их доверие, и генерал-лейтенант Соколов-Соколёнок всегда гордился молодыми «академиками».

В напряжённой учебе и бурной столичной жизни бежало время.

Между тем наша армия развивала наступление. Фронт пополнялся новыми боевыми машинами – ИЛ-2, ЯК-9, Ла-5, Ла-7, Ту-2 и др. Авиация испытывала недостаток в личном составе: лётчиках, инженерах, техниках, мотористах. В академии началась спешка. Срочно был выпущен пятый курс, четвертые курсы выпускались по сокращённой программе.

Наши вторые курсы трех факультетов стали готовить к срочному выпуску уже не инженерами, а техниками. Мы были достаточно хорошо для этого подготовлены теоретически, но практики у нас совершенно не было. Программы резко переменились. Нам давали самое важное, самое необходимое в практической работе и, наконец, направили для самостоятельной эксплуатационной практики на 4 месяца в город Вольск.

Товарным эшелоном мы прибыли в этот город. Здесь нас ожидала трудная жизнь. Стараясь приблизить эксплуатацию самолётов как можно ближе к фронтовым условиям, нам умышленно усложняли условия жизни и работы.

Чтобы улучшить дисциплину, резко ограничили во всех правах. Это, конечно, было для пользы дела, но полковое начальство во многом перегибало, доходя до крайностей, до комизма.

Разместились на аэродроме над самой Волгой. Здесь мы до последнего винтика разбирали, а затем собирали самолёт, запускали моторы, пробовали их в разных режимах. В спешке люди вымазывались в масло и сажу и лишь только белые зубы да глаза позволяли идентифицировать человека.

Для поднятия дисциплины командирами отделений назначали фронтовиков, тоже присланных сюда для переподготовки. Какой-нибудь ефрейтор, приехавший с фронта, требовал себя уважать и приветствовать, что нас смешило до смерти. К нам попал именно такой человек.

Наше классное отделение крепко сжилось. Мы уважали друг друга. Ефрейтор был воспитан по-другому. Он имел преимущество фронтовика и имел звание. В армии же звание – главное, остальное уже второстепенно. Мы, «академики», между собою подшучивали над его ограниченностью. Чтобы не обзывать его грубо мы придумали ему кличку «конфуженный». И он гордился ею, даже не подозревая, что над ним смеются.

Располагались в городе в казарме. Одна койка стояла поверх другой. Экономное начальство казарму никогда не топило. Она отапливалась телами слушателей и поэтому всегда пахла потом, портянками и целым букетом сопутствующих запахов.

Шерстяное обмундирование предложили снять, взамен его выдали рабочее. Гимнастерка мне попалась маленькая, она угрожающе трещала в плечах, а рукава едва закрывали локти. Здесь, в спешке, неважен был внешний вид, важно было «приблизиться к фронтовым условиям». Брюки были ещё меньше, и когда приходилось присесть, они подозрительно трещали. Рука невольно дёргалась назад – убедиться, всё ли в порядке.

Но особый интерес представляли ботинки 46 размера. Они были настолько велики, что я не задумывался над тем, какой ботинок на какую ногу одевать. Когда я стоял по команде «смирно», они от самых каблуков уже расходились в стороны. Всю эту форму украшали обмотки, по два метра каждая. Теперь ноги, обтянутые брюками и перемотанные обмотками до колен, казались тонкими и длинными, как у балерины. Сходство портили только привязанные на их концах ботинки 46 размера.

Часто приходилось бегать, и горе было, когда один такой полуметровый ботинок цеплялся за другой.

– Эх, Галю! Галю! Та чи ты познала б свого Васыля в цих штанях? – мечтательно вздыхал Вася, латая штаны и вспоминая своё знакомство в деревне Кузьмино. – А нэ знала б, сказала: геть от мэнэ, урод собачий.